Родилась в 1948 году в Москве. Окончила 11 классов средней школы им. Зои и Александра Космодемьянских (1966), а затем филологический факультет МГУ им. Ломоносова (1972). С 1973 по 2012 год (почти 40 лет) проработала на кафедре русского языка для иностранных учащихся того же университета.
Научные интересы автора лежали в области семантического синтаксиса. В 1986 году она защитила диссертацию, а затем в соавторстве написала монографию по новой тогда проблематике связи синтаксиса и семантики в простом предложении. Неоднократно публиковала статьи в профессиональном журнале «Русский язык за рубежом».
В 2020 году автор перенесла инсульт и с тех пор утратила интерес к научной деятельности, однако стала записывать свои воспоминания.
КИТАЙСКАЯ ЛИНИЯ В МОЕЙ ЖИЗНИ
Я родилась после войны, детских книг в конце 40-х – начале 50-х в продаже было мало.
И вдруг – о радость! – папа купил новую книгу, это были китайские народные сказки.
Папа часто по вечерам читал их мне перед сном, некоторые из них я быстро запомнила наизусть. Больше других мне нравилась сказка про братьев Лю: один в огне не горит, другой в воде не тонет, третий может выпить целое море и т. д. В сложных жизненных ситуациях братья занимались взаимовыручкой и всегда выходили победителями.
Здесь, в начале моего повествования, я хочу несколько слов сказать о моих родителях, так как и в их жизни (ещё до их встречи и моего рождения) тоже были факты, связанные с Китаем.
Мой отец окончил в 1932 году Омский строительный техникум. Потом работал в г. Кемерово, строил шахты. И вдруг его неожиданно в 1939-м призвали в армию – был так называемый Калининский призыв для пополнения офицерского состава.
Служил он курсантом на Дальнем Востоке в местечке Иман Уссурийского края, на границе с Китаем, который в этой части был оккупирован японскими войсками. Отец строил бетонные укрепления, в военных действиях не участвовал, но видел однажды страшную картину: обмен трупами между русской и японской стороной после очередной военной стычки на границе.
По параллельным железнодорожным путям подогнали и поставили друг против друга две открытые платформы с трупами. Русские и японские родственники или друзья погибших приблизились к ним. И тут на нашей стороне раздались стоны и рыдания, а на японской – крики радости и веселья, так как души самураев отправились прямо в рай. Именно этот контраст сильно поразил моего молодого отца, картина врезалась в его память на всю жизнь, и даже ужасы Великой Отечественной войны, когда он был на фронте с июня 1941 г. по апрель 1945 г., не затмили этой сцены.
Моя мать до 1947 г. жила в г. Омске в доме со своей тётей. В конце 20-х и до начала 40-х в их городе часто появлялись китайцы, торговцы всякой мелочью – рисовой пудрой, чаем «Белый цветок», лентами, нитками, иголками, пуговицами и т. п. К тётке в дом всегда приходил один
и тот же китаец с длинной косой на затылке. Он мог дать свой товар в долг и прийти за деньгами через год. Мальчишки дразнили китайских коробейников, крича: «Ходя, соли надо?» Видимо, в Китае был в это время дефицит соли, и китайцы, уходя на родину, уносили с собой мешочки с солью.
В середине 50-х годов, когда мне было 7–8 лет, отец купил маме на распродаже товаров с китайской выставки демисезонное пальто тёмно-зелёного, бутылочного цвета с меховым воротником из жёлтой куницы.
Пальто было вполне европейского вида: прямое, с накладными карманами, и только вверху, вблизи воротника, там, где должна быть верхняя пуговица, полы пальто сходились как-то по-китайски, образуя вырез сердечком. Мама проходила в нём, можно сказать, всю жизнь (лет сорок), а материал на нём смотрелся как новый. Качество товара было отменное. И в моём сознании с детских лег закрепилось: китайское – значит отличное, хотя сегодня многие русские употребляют такое выражение, как «китайское барахло», в значении «товар низкого качества», не понимая, что во всём виноваты русские челноки, скупающие в Китае некачественные товары по низким ценам и продающие их в России втридорога.
Такого же отличного качества был плащ от дождя фабрики «Дружба», капюшон от которого до сих пор висит у нас на даче: жалко выбросить, он выглядит как новый, хотя прошло пятьдесят с лишним лет.
В середине 50-х годов, когда я пошла в школу, детские товары продолжали оставаться дефицитом. Мать моей школьной подруги достала где-то две китайских детских шерстяных кофточки с воротничком под горлышко и цветами, вышитыми на левой груди. Они обе были тёмно-малинового цвета, но вышивки были разные. Одну из кофточек она продала моей маме, понимая, что одна такая кофточка будет предметом зависти и может разрушить детскую дружбу. Надевая эти кофточки, мы становились с подругой сестричками: обе худенькие, одинакового роста, с похожими причёсками. И это нам очень нравилось, ведь больше ни у кого не было таких нарядных и тёплых кофточек.
Училась я в школе № 201 имени героев Советского Союза Зои и Александра Космодемьянских. Мама Зои и Шуры каждый год в юбилейные дни приезжала в нашу школу, рассказывала о своих погибших на войне сыне и дочери, плакала, и мы, дети, плакали вместе с ней. Теперь, когда прошло так много лет, я понимаю, что больную, может быть, даже психически нездоровую женщину просто эксплуатировали, но тогда, в детстве, мы искренне всё принимали близко к сердцу, ответственно относились к своей работе экскурсоводами в школьном музее, где были собраны личные вещи Зои и Шуры.
Однажды маму героев пригласили в Китай, в город Шанхай, где она тоже выступала перед школьниками. Одна из шанхайских школ присвоила себе имя Зои и Шуры Космодемьянских, и вскоре из неё потекли рекой в нашу школу письма китайских учеников. Каждый пионер обязан был ответить на десять китайских писем, причём писем этих нам никто не переводил.
Китайская рисовая бумага была не похожа на нашу и пахла по-другому. Иероглифы выглядели красиво и загадочно. В письма были вложены закладки, открытки (все с разноцветными шёлковыми ленточками), очень яркие и красочные. Марки на конвертах тоже были экзотическими. Иногда в конце какого-нибудь письма была приписка по-русски, видимо, взятая из учебника: «Пионеры идут и поют: “Да здравствует председатель Мао Цзэдун!”».
Я тоже старалась в ответ сделать приятное – покупала красивые марки, календарики, закладки, открытки и т. п. Старательно и красиво писала по-русски о себе, о своей семье, о школе. Как-то одна девочка (звали её Лю Пэлин) написала мне, что ей двенадцать лет и что у неё уже есть внуки. Эта информация поразила меня, и я время от времени мучила мою маму вопросом, как у девочки могут быть внуки. Мама отвечала сложно: мол, если разница в возрасте между старшей сестрой и младшей большая, то у старшей сестры могут быть свои дети, а у этих детей свои дети, то есть внуки как для старшей сестры, так и для младшей. Я это с трудом понимала и через некоторое время опять спрашивала, как у девочки могут быть внуки. Маме это надоело, она рассердилась и перестала отвечать. Моё детское недоумение так и осталось со мной.
В последний год дружбы с Китаем наш сосед по подъезду, который жил ниже этажом, съездил в эту страну и в качестве сувениров подарил нашей семье маленькую пепельницу, украшенную весёлым Буддой и китайскую картину на шёлке: домик на крутом берегу, зависший над бурной рекой. Эти две китайские вещицы постоянно были у нас перед глазами среди вещей в московской квартире.
Окончив школу, я поступила на филологический факультет университета.
На старших курсах в конце 60-х – начале 70-х я подрабатывала в одном НИИ, нас там было двое молодых лингвистов: я и ещё одна девушка, Наташа.
Это уже были времена, когда дружба с Китаем осталась в прошлом, и моя молодая коллега жаловалась мне, что её мама, переводчица с китайского языка, осталась без работы, так как журнал, где она обычно печатала свои переводы, закрыли. Товарооборот между нашими странами в это время был минимальным. Но всё-таки некоторые китайские вещи попадали в наш дом.
Приблизительно в это время моя бабушка со стороны отца сильно заболела. Уход за ней был тяжёлым ещё и потому, что мы не могли взять её в Москву, а должны были находиться около неё в Подмосковье, где у бабушки была часть дома в ДСК.
Папа нёс основную нагрузку, а мама, сама будучи больной, изо всех сил помогала ему, я же (которая и работала, и училась) была, как говорится, на подхвате. Нервы у мамы расстроились, всё её раздражало, и она потребовала, чтобы двух кошек, которые жили у бабушки, пристроили в другое место.
Первый раз отец отнёс их в соседнюю деревню, но они вернулись – наша старая кошка Мурка и её предпоследний сыночек. Тогда отец отнёс их в разные места: одну к ресторану, другого в дом, где была корова. Больше мы их не видели.
Спустя некоторое время мама, возвращаясь с дачи в московскую квартиру, увидела возле магазина вблизи нашего дома длинную очередь. Люди долго стояли в ней, чтобы купить большой китайский термос, на котором были изображены очень красивые цветы. Очередь шла медленно, так как каждый покупатель просил вынуть термос из картонной упаковки, чтобы посмотреть цветы, и если они его не устраивали, то просил показать термос из другой коробки.
Когда подошла очередь моей мамы, она была уже такой уставшей, что сказала: «Не надо распаковывать, я люблю любые цветы». Придя домой и отдохнув, она сама распаковала покупку… На термосе были изображены две кошки, чем-то похожие на тех, которых она изгнала из дома. Это было возмездие, так как термос обычно стоял на столе, то есть всегда был перед глазами.
На день рождения отец купил маме дорогое китайское пуховое одеяло тёмно-синего цвета, стёганое, очень лёгкое и тёплое. Оно тоже долго жило в нашем доме, потому что было очень хорошего качества.
После смерти бабушки в 1971 году в нашей семье наступил финансовый кризис, и мы сдали часть дачи пожилой паре – мужу с женой. Неожиданно к ним приехал сын. Он оказался нашим дипломатом, выставленным в составе целого посольства из Китая. Тем, кто знал китайский язык, он давал послушать магнитофонную запись, которую он называл «Письмо из Китая». Это была нецензурная брань китайцев, которые стояли с двух сторон, образуя коридор, по которому наши дипломаты шли от посольства до автобуса, шедшего в аэропорт.
И опять (теперь на даче) вокруг нас были китайские вещи: дачники ходили в китайских халатах, пользовались китайскими полотенцами, у них на террасе висели китайские картины и т. д. От них остались на даче две старые китайские вещи – тазик и кофейник, оба дырявые и оба эмалированные, с красивыми рисунками, хотя уже и непригодные, но сохранившие свою неповторимую форму и дизайн.
Выгнанный из Китая дипломат переквалифицировался и стал лучшим советским специалистом по китайскому кино, написал на эту тему несколько фундаментальных книг. Женился он, кстати, на переводчице с китайского языка.
Окончив университет, я стала работать преподавателем русского языка для иностранных учащихся. Кафедра для иностранцев была организована в университете в 1953 году, в основном «под китайцев». Но потом китайские выпускники МГУ им. М. В. Ломоносова сильно пострадали во время культурной революции в Китае, лишь немногие пережили её и стали заведующими кафедрами русского языка в различных вузах Китая. Когда я была начинающим преподавателем, коллеги старшего поколения делились с нами накопленным опытом.
На кафедре специально для нас была организована Школа молодого преподавателя, где приблизительно
в течение пяти лет мы набирались практического опыта. Старшие преподаватели с восторгом рассказывали нам о том, какими замечательными учащимися были первые китайцы на нашей кафедре. Это были, по их рассказам, уже немолодые люди, получившие образование ещё в буржуазном Китае, все они знали несколько иностранных языков и были образованы в области философии. Наши тогда ещё совсем молоденькие преподавательницы 23–24 лет от роду сильно робели перед ними. Но китайские учащиеся были очень дисциплинированы, исполнительны, и работать с ними было одно удовольствие. Мы откровенно завидовали нашим старшим коллегам.
Но вот настала горбачёвская перестройка, и снова в нашем университете появились китайские учащиеся. Мне дали вести аспирантскую группу, состоящую полностью из китайцев. Среди них были выдающиеся личности, говорившие без акцента и быстро сумевшие написать кандидатские диссертации на разные литературоведческие темы. Но были и такие, которые ленились ходить на занятия и не блистали знаниями.
У меня не встречалось, но в других группах имелись даже такие учащиеся, которые поступили в аспирантуру, чтобы иметь визу, но сами целыми днями пропадали на рынке, торгуя ширпотребом. Узнав об этом, одна старая преподавательница эмоционально воскликнула: «Да, китаец нынче пошёл не тот!» Смысл этой фразы может быть труден для китайского переводчика, поэтому я сама переведу её на нейтральный в стилистическом отношении литературный язык: «Новые китайские учащиеся совсем не похожи на прежних, но, главное, они отличаются в худшую сторону».
Работа преподавателя русского языка предполагает не только аудиторные занятия, но много учебного времени уходит на внеаудиторную работу – организацию и проведение экскурсий, вечеров, театральных постановок и т. п. Однажды я была на экскурсии вместе со своими иностранными учащимися в Ботаническом саду МГУ. Там я подняла с земли три ореха и посадила их у себя на даче. Сейчас у меня три больших необычных для Подмосковья дерева: это маньчжурские орехи, родина которых – Дальний Восток.
В 1991 году установились дипломатические отношения между Россией и Южной Кореей, а в 2000-м я поехала работать в Сеульский государственный университет, где провела два учебных года (или четыре семестра).
Однажды моя корейская коллега по кафедре русского языка в Сеульском университете пригласила меня на трёхдневную экскурсию в Пекин. Мама этой коллеги работала в экскурсионном бюро и предложила нам дешёвые путёвки.
Так из Южной Кореи я попала в столицу Китая. Первые впечатления были восхитительные: большой, просторный, очень современный замечательный аэропорт. Но автобус, в который нас посадили, меня немного испугал. Он был похож на старые дребезжащие подмосковные автобусы, которые уже устарели и непригодны для Москвы, но ещё трудятся, доживая свой век, на плохих дорогах вне города.
Не завозя в гостиницу, нас сразу повезли на экскурсию. Окраины Пекина произвели удручающее впечатление: вокруг маленькие, облезлые пятиэтажные дома типа наших хрущёвок, с решётками на окнах, как в тюрьмах. Оказывается, здесь много воров.
В центре города удивило уличное движение: нет светофоров, автомашины движутся медленно, шофёры договариваются знаками, и везде снуют наглые, бесцеремонные велосипедисты. В такси водитель тоже сидит за решёткой, как в клетке: боится грабителей.
Выйдя из автобуса на площадь Тяньаньмэнь, я запрокинула голову вверх и высоко в небе увидела большого орла. Первое, что пришло в голову, – наверное, китайцы переняли наш опыт. Мы охраняем золотые купола кремлёвских церквей с помощью соколов, которые разгоняют стаи птиц – ворон, голубей и воробьёв. Но оказалось всё не так, это был обыкновенный бумажный змей, очень точно копирующий большую, хищную птицу. Потом я видела таких бумажных птиц в каждой сувенирной лавке.
Я плохо переношу жару, а было 36 градусов. Поразило то, что перед императорскими дворцами не было ни одного деревца. Негде было постоять в тени, в холодке. Императоры боялись стрелков-террористов!
Ночевали мы в замечательной гостинице в центре города. Хотя это был трёхзвёздочный отель, сервис оказался на высоком уровне.
Утром мы увидели из окна зоопарк и тут же рванули туда, чтобы до завтрака посмотреть на панд с детёнышами. Около зоопарка пожилые китайцы (и мужчины, и женщины) делали утреннюю гимнастику: танцевали латиноамериканское танго.
Потом нас повезли на озеро Дракон, которое узкой полоской вьётся среди очень высоких отвесных гор. Когда катер поворачивает за очередную скалу, то, оглянувшись назад, не видишь воды – горы как бы смыкаются за тобой.
Возили нас и на могилу императора: последнее пристанище, расположенное на глубине девяти этажей. Туда пешком и обратно пешком.
Однажды в конце дня нас завезли в поликлинику. Сначала предложили диагностику по пульсу. Когда я увидела доктора, то сразу прониклась к нему уважением, смешанным с поклонением. У него было лицо врача в тысячном поколении. За таблетки-горошины я сразу, не задумываясь, выложила 200 долларов.
Затем какими-то коридорами провели нас в просторный, полутёмный зал с низким потолком. Мы расселись рядами на деревянных креслах. Вдруг из боковой двери в центр зала стали выбегать одинаковые мальчики в униформе, с тазиками. Моя коллега-кореянка больше общалась со своей подругой, а мне переводила минимально, поэтому я ситуацию не сразу поняла. Молодые люди поставили наши уставшие за день ноги в тазики и налили туда воды. Мы подержали в ней ноги совсем недолго. Они достали наши ноги и протёрли их полотенцами. Затем начался массаж стоп. Мне было ужасно больно и хотелось кричать, кореянки же вокруг меня оживлённо переговаривались и смеялись. Им как будто не было больно!
Назад к лифту я шла, хромая.
На третий день в страшную жару нас повезли смотреть Великую Китайскую стену. Задыхаясь, красная как рак, я упорно старалась поспеть за моими молодыми спутницами. Добравшись наверх и взглянув на небо, я подумала о том, что эту стену якобы видно из космоса.
Вечером в Пекине моя коллега встретилась с девушками из Южной Кореи, которые в это время стажировались в Китае, так как хотели стать переводчиками с китайского языка. Они учились уже девять дет. Одна из них, видимо, дочь весьма обеспеченных родителей, пригласила нас в китайский ресторан, где угостила блюдами одной из провинций Китая.
Стол в отдельном зале был круглый, и середина его вращалась. Он весь был уставлен яствами. Они исчезали в наших желудках, но на смену им официанты несли всё новые и новые блюда. Я удивлялась тому, что щуплые на вид кореянки обладали отменным аппетитом. Рассказать подробнее об этих очень красочных, приятных для глаза и по-настоящему вкусных блюдах я не могу. Но я попросила у хозяйки стола дубликат счёта с перечислением блюд. Он выглядел как длинная лента шириной с человеческую ладонь. Иногда я показываю эту ленту моим аспирантам в Москве. Многие из них не знают блюд из этой провинции.
В сувенирной лавке я за маленькую цену купила китайский зонтик, который служил мне в Москве верой и правдой несколько лет, напоминая об удивительней поездке.
За 2002–2012 годы через мои руки прошло много китайских аспирантов. Многие из них отличались замечательными способностями, усердием и прилежанием. Работать с ними было большим удовольствием. Последние пять лет я трудилась в университете на полставки, то есть имела половину от обычной учебной нагрузки.
Последняя моя китайская группа состояла из одной аспирантки, которая написала и защитила диссертацию на тему «Образ Китая в средствах массовой информации (СМИ) и в обыденном сознании россиян». В одной из глав она утверждает, что СМИ в России создают негативный образ Китая, пугая китайской экспансией, китайским драконом и некачественными китайскими товарами. В противовес статьям из СМИ я хотела в этих беглых заметках рассказать о своих положительных эмоциях от всего китайского, начиная от полотенца и кончая Великой китайской стеной.
В качестве эпилога скажу, что эта моя последняя аспирантка, вернувшись на родину, работала переводчицей
в совместном проекте «Сила Сибири», потом вышла замуж за математика и родила чудо-девочку с потрясающей способностью к языкам. Уже в два года она начала изучать русский язык, а в три года пела гимн России на русском языке.
Дочку моя аспирантка назвала в честь меня Юлией. Я счастлива.
