Родилась в Мурманске, живёт во Владивостоке.
Сочиняет фантастические рассказы с 15 лет, работает над первым романом. Учится на преподавателя иностранных языков, а писательство – творческое увлечение.
Печаталась в литературно-художественном альманахе «Новое слово» № 12 (10/2023) и в литературном журнале «Художественное слово» № 36 (11/2023).
Номинант конкурса «Блеск таланта» в рамках сборника «Сокровища современной литературы» и конкурса в рамках сборника «Я пишу – значит, я живу» (изд-во «Четыре», 2024, 2025). Награждена медалью «За продолжение традиций, заложенных классиками» в рамках сборника «Плеяды современной литературы» («Четыре», 2025).
ХРАНИТЕЛИ ЕЁ ЗАВТРА
отрывки из романа
Не один страж, а двое ведут нас по жизни:
один указывает на звёзды, другой заставляет
чувствовать землю под ногами.
Глава первая
Экскурсия подходит к концу. Я понимаю это без надобности глянуть на прямоугольные часы. Только если для эстетического удовольствия. На них отсутствует циферблат: только матовые, заострённые стрелки тяжело переваливаются, напоминая металлические колья, по минутам и по часам. В моей человеческой жизни время весило слишком дорого вплоть до полусекунд, поэтому я при-
учился чувствовать его безупречно.
– А вот это, господин Вэй, наша кульминация. «Тишина после крика», – голос Артемия Валерьевича звучит всё напыщеннее и дотошнее, заставляя меня нервничать. Я знаю, что Линда справится, но сейчас ей придётся предельно сосредоточиться. – Цельный гранит, весом под тонну. Художник не высекал форму, а скорее… освобождал её, убирая всё лишнее. Обратите внимание на эти шрамы, эти грубые сколы – это история диалога резца с камнем, застывшая навсегда. А вот эта грань, – он делает вычурный жест рукой, – отполирована до зеркального состояния. В неё можно смотреть, как в воду. Вечный конфликт хаоса и порядка, грубой силы и утончённого созерцания.
Линда стоит, уперевшись в стенку плечом и мало-мальски делая заметки в блокноте, исписанные листы которого омертвело торчат, пропитанные чернилами. На пятнистом лбу Линды исторгается испарина. Вобрав воздух, она поворачивается к пожилому китайцу и одним духом выпаливает всю тираду Артемия Валерьевича на китайском языке со всеми акцентами на словах, только уже переделанными на азиатский манер. Я обречённо улыбаюсь, раздумывая, достоин ли я вообще быть ангелом-хранителем этой бесподобной во всех смыслах девушки. «Держись, немного осталось».
Китайский коллекционер, господин Вэй Цзинь, до этого молча кивавший, наклоняется ближе, изучая поверхность камня, словно загипнотизированный. Напряжённая тишина нарушалась лишь тихим гулом системы вентиляции.
– Вопрос, – тихо говорит он по-китайски, обращаясь к Линде, но глядя на скульптуру. – Эта полированная грань… Она для того, чтобы зритель видел своё отражение? Чтобы становился частью работы? Или это окно в другую реальность внутри камня?
Линда на автомате впитывает иностранную речь и, сменив взглядом китайца на Артемия Валерьевича, переводит на русский язык проникновенным и уютным голосом, которому хочется доверять. И снова непогрешимо, просто безупречно.
И только мне одному известно, какой ценой. Работа и так даётся Линде тяжело, но сегодня особенно. В последние несколько месяцев её начала беспокоить боль в ноге, которая именно сегодня переросла в пиковую, не заглушаемую никакими таблетками. Она прорывается в голову Линды тошнотой, головокружением, высокой температурой, сумасшедшей дрожью. Я отвлекаю её от боли любыми внешними стимулами, используя все свои полномочия, только бы эта несчастная важная сделка прошла успешно.
Артемий Валерьевич, который всю жизнь посвятил геологии и минералогии, своевременно инвестировал
в добычу редкоземельных металлов пятнадцать лет назад, озаряется улыбкой. Он активно жестикулирует, и его бриллиантовые запонки на манжетах сияют, отражая свет.
– Блестяще, – отвечает он, глядя на Вэй Цзиня. – И то и другое. Это и есть суть. Художник считает, что искусство завершает не он, а зритель. Своим взглядом, своей интерпретацией, своим… отражением. Вы абсолютно правы.
Вэй Цзинь медленно выпрямляется. Он достаёт из заднего кармана брюк шёлковый платок и аккуратно протирает пальцы, будто прикоснувшись к скульптуре мысленно.
Линда озвучивает ему на китайском языке заключительные фразы Артемия Валерьевича, сдерживаясь
от желания лечь на холодный чёрный мрамор и прекратить этот кошмар, провалившись в сон.
Вэй Цзинь поворачивается к Артёму, и свисающая тонкая прядь его бороды качается: подбородок двигается, на лице вырисовывается еле уловимая радость. Первая и единственная эмоция за этот долгий и мучительный для Линды час.
– Скажите ему, пожалуйста, – обратился Вэй Цзинь к Линде, но глядя прямо на Артёма, – что я слышу эхо композиции. И очень хотел бы, чтобы оно звучало в моём доме в Шанхае.
Сделка состоялась. После тёплого рукопожатия Артемий Валерьевич провожает Вэй Цзиня. У Линды подкашиваются ноги, и она просто не в силах отлипнуть от стены. Я делаю усилие: сложная система трековых светильников на высоком потолке мигает, и Линда переводит на это своё внимание.
Артемий Валерьевич возвращается, и я прекращаю игру света.
– Это было бесподобно, просто великолепно-великолепно!
Линда прижимается щекой к стене. Её голова, которая только что совершала сложнейшее кодирование одного языка в другой, не может переварить и двух слов Артемия Валерьевича.
– Знаете, Линда… Вы – редкий драгоценный камень с примесью элементов очарования и блестящего ума! Идеально огранённый! Поэтому я продлеваю с вами сотрудничество. На бесконечный срок.
Артемий Валерьевич отвлекается на телефон.
Линде приходит сообщение о переводе сорока тысяч рублей. Самая большая зарплата за час работы в её жизни.
– Артемий Валерьевич, я… я переведу вам обратно десять тысяч, вы что? И я подумаю над вашим… над вашим предложением. Спасибо.
– Во-первых, для вас я просто Артемий. А во-вторых, перевод я не приму.
Если бы не боль, на Линду бы накатила эйфория, как это обычно с ней случается после удачных, дорогостоящих сделок. Готовясь к сегодняшней, Линда две с половиной недели была погружена до самого дна в изучение всего, что связано со скульптурой, на китайском языке. За всё то время она вышла из дома только один раз – чтобы встретить курьера с едой.
Но коварная, яркая эйфория очень скоро гаснет, погружая Линду во мрак прокрастинации и бессмысленности бытия. И следующие две недели она проводит в кровати в пыльной, душной и захламлённой комнате.
– И я не понял, что за сомнения? Такое глупо обдумывать! Так что ждите моего звоночка!
Артемий Валерьевич замялся:
– Линда, вам нехорошо?
– Только сейчас догадался? Прям врачебную тайну открыл! – говорю я и останавливаю недобрый взгляд на ангеле, который попивал чай, зависнув в воздухе на том конце зала.
Хранитель Артемия Валерьевича ставит чашку на блюдце, а то – на принесённый из рая трёхногий столик, где располагался весь его чайный сервиз.
– Как вы смеете так говорить, юноша?! Я понимаю, в вас бурлит вечная молодая кровь, но вы читали святую клятву на алтаре, когда вас посвящали в хранители. Так что ведите себя подобающе.
Капля от чая свешивается с кончика его золотистых закрученных усов.
– Ваш подопечный грешен до мозга костей, падок на деньги и самолюбование. Так кто из нас истинно не исполняет данную на алтаре клятву?
– Зря вы так. Артемий видел, что вашей Линде плохо, но не решался прервать встречу. Между прочим, если вы располагаете своей памятью, договор был о том, что он заплатит Линде тридцать тысяч. А перевёл сорок. Так что вместо хамства вы бы лучше поблагодарили…
– Да, действительно. Великая услуга великого человека, – саркастично перебиваю я и добавляю: – К слову, я не хамил. Просто сказал очевидные вещи и задал справедливый вопрос абсолютно спокойно.
Артемий Валерьевич подошёл к Линде и поймал её за талию.
– Может, вас подвезти? – спрашивает он. – Или пройдёмте в мой особняк, я обеспечу вам отдых в одной из гостевых комнат.
– Наведи его на мысль убрать от неё руки, пожалуйста, – обращаюсь я к ангелу владельца этой негодной галереи.
– Он же хочет помочь, разве вы не этого хотели?
– Спасибо, не нужно, она в состоянии добраться до дома сама.
Ангел боязливо смотрит на меня. Я не заметил, как стиснул пальцы в кулак, а обручи, обтягивающие мою шею, загорелись священным жёлтым свечением. Стряхнув руки, я неловко кашлянул. Обручи потухли.
Он сделал, как я просил: Артемий Валерьевич проводил Линду только до её старой «Порше Кайен». Линда заводит машину, когда меня зовёт ангел.
– Юноша, я понимаю, что это, наверное, не моё дело. Но я чувствую, что у вас случилась какая-то беда и, вероятно, из-за этого вы так поступаете со мной и с Артемием. Мне искренне хочется узнать, могу ли я вам чем-то помочь.
Я оборачиваюсь к нему. В его согбенной фигуре, облачённой в свитер грубой вязки и бледно-коричневые джинсы, изначально угадывалась проницательность.
– Спасибо, но вы не можете помочь.
Уже сидя в машине на переднем пассажирском сиденье, я вижу в зеркало, как сзади отдаляется продуктовый
магазин «Магнит». Радушное, как и всегда в Краснодаре, осеннее солнце ерошит ослепительные лучи – главная причина, по которой все триста семьдесят две веснушки на лице Линды стали более явственными, чем обычно. Если я не просчитался.
Не отрывая глаз от дороги и от действий Линды, я опечалился. Скольким переговорам она уже подарила благоприятный исход, выступая мостом между китайской и русской культурами, отдавая всю себя и давно не получая удовольствия?.. Всеми усилиями и уговорами я наконец-то, спустя столько лет, заставил Линду записаться к врачу и, слава богу, приём состоится завтра. Завтра…
Линда доезжает до дома, очень редко пользуясь педалью газа. Произошедшая однажды авария научила её не ездить быстро после тяжёлой работы.
Я выхожу из «Порше Кайен» и не чувствую жжения солнца на коже, только могу смотреть, как прохожие горбятся под пологом жары. Один озорной мальчишка набирает скорость на тротуаре, держась за два поручня самоката, и садится на корточки. Он проезжает сквозь меня и выкатывается на проезжую часть. Водитель «Тойота Камри» успевает его заметить: он встревоженно сигналит, а его громкие ругательства забивают салон автомобиля, оставшись не услышанными. А мальчик проезжает непринуждённо и заходит на круг, выделывая виртуозный трюк в прыжке.
М-да. Интересно, куда смотрит его ангел-хранитель?.. Я видел сорванца вчера на этой же дороге. Конечно, ребёнок не понимает, что дразнить Смерть, как маму или папу, нельзя. Если она обидится, последствия будут необратимыми, и уж точно не такими безобидными, как «больше никаких сладостей».
Сзади меня хлопает дверь. Линда вытаскивает из пассажирского салона «Порше Кайен» тяжёлые пакеты с продуктами. Её блондинисто-рыжие волосы растекаются по плечам, словно свежесваренная карамель.
Машина дружелюбно моргает округлыми фарами, заблокировав двери. Взметнув голову, Линда одним рывком поднимает пакеты с земли и поспешно шагает вдоль многоквартирного здания. Её каблуки елозят по асфальту и врезаются в атласную длинную юбку: она еле поднимает ноги.
Я направляюсь за ней, взлетев над землёй.
Линда останавливается у подъезда, роняет взгляд чёрных глаз в клумбу с астрами у лавочки и с измождённым вдохом тащится к двери. Я с печалью наблюдаю, как она ползёт на третий этаж, отпирает дверь трясущейся рукой.
Всё, чем я могу ей помочь, так это уберечь от удара головой о дверную раму. Когда её правая нога подкашивается, я на мгновение фокусирую всю свою волю на старой, потрескавшейся батарее под окном. Металл с тихим стоном сжимается и расширяется, издавая резкий щелчок. Звук, негромкий, но неожиданный, заставляет Линду инстинктивно вздрогнуть и на мгновение напрячь мышцы. Этого мига достаточно, чтобы она поймала равновесие, уперевшись плечом в косяк.
Она ставит пакеты, захлопывает дверь, избавляет ноги от туфель на каблуках. Боже, дай ей сил дойти до кровати и дай мне сил сопроводить её дотуда в целости и сохранности!
Пошатываясь, Линда расставляет молоко, хлеб, сыр, йогурты на полках холодильника. Оставшуюся часть в пакетах она оставляет неразобранной, рассыпает по столешнице обезболивающие и понижающие температуру таблетки и две штуки бросает в рот, запив стаканом воды.
По дороге в спальню она развязывает пояс и сбрасывает с себя юбку, расстёгивает молнию на блузке. Её лицо наливается краснотой от смертельной усталости и усугубляющей её нестерпимой боли. Она проходит мимо зеркала, шкафа и рабочего стола, заклеенных сотнями стикеров с китайскими иероглифами.
И вот тело Линды распласталось по незаправленной, скомканной кровати.
– Yjonghéng de hùnluàn yu wúxù zhī zhēng, – шепчет она на китайском фразу Артемия Валерьевича («Вечный конфликт хаоса и беспорядка»), поглаживая голень прижатой к груди правой ноги, и веки падают на её глаза, словно тяжёлые железные занавесы.
Я протяжно выдыхаю и трогаю глазами каждую веснушку на лице Линды. Теснившиеся на щеках, лбу, подбородке и даже нижней губе, они заканчивают свою россыпь на шее. Я убираю со вспотевшей переносицы прилипшую прядь, положив её на подушку. Мне бы хотелось почувствовать, каковы на ощупь её волосы, но я лишён любых ощущений. Линда издаёт зубами скрежетание и отрывисто дышит. Я кладу на её грудь свою ладонь и утыкаюсь лицом в простыню. Спустя несколько десятков минут черты Линдиного лица расплываются.
День пережит. Пережит.
Уже поздней ночью я бреду к лифту, минуя двери смежных с Линдой квартир по плиточному полу. Мои ноги не сгибаются, а если сгибаются, то это происходит неожиданно, словно туловище не выдерживает
и проседает весом на ноги, как старая половица.
Я заплетаю жирные волосы в хвост, пока лифт поднимается. Солидная железная коробка открывается перед моим лицом, и я ступаю вперёд.
– Если бы не твой шрам под распахнутой рубашкой, я бы не опознал и подумал, что тебе спускаться в ад! – прогремел знакомый менторский голос. – Рад тебя видеть, моё чадо священное!
Завидев дядю Антрия, приподнявшего кепку и показавшего на голове свои проплешины, я пытаюсь выразить радость на лице, но получилось, будто не сработала хлопушка.
Мы обнялись.
– Как ты? Вижу, денёк у тебя был той ещё малиной.
Дядя смеётся, застегивая тряпичную поясную сумку со множеством отделений. Справа, рядом со стандартными кнопками этажей, – две кнопки с вязью символов, содержание которых известно только духовным существам. Я нажимаю нужную, и лифт срывается вверх.
– Я вот, представляешь, пять часов на корпоративе помогал своему придурковатому держать лицо. А то он как выпьет – и понёсся позориться! Эх, люди-людишки… Когда-то и мы такими были.
– Дядя Антрий, – мрачно говорю я, чувствуя, как слова на языке поднимаются очень тяжело. – Когда вы не смогли предотвратить мою смерть, вы… думали о том, что хотели бы пойти на всё, чтобы этого не произошло?
Дядя Антрий, мой бывший ангел-хранитель, ныне опытный и сноровистый, сопровождающий на Земле более пяти жизней одновременно, стушевался.
– Мирон, человеческая жизнь на то и человеческая, что она в любом случае оборвётся. – Он скребёт затылок. – Да, мы можем вмешаться, повлиять как-то, но это не всегда получается. И с какой бы тщательностью ты ни подходил к защите подопечного или подопечной, они приходят и уходят. Нужно всегда держать это в голове и быть к этому готовым. Осмыслил, про что я?
Взявшись на рубашку, я застёгиваю верхние пуговицы и поправляю воротник. Ломаные рдяные линии, навсегда отпечатавшиеся на груди несколько сотен лет назад, прячутся под ткань. Вечное клеймо в памяти: к моей смерти были причастны демон и сам дьявол. Дядя Антрий рассказал, что это они наслали роковую бурю, что обрушилась на Землю в тот вечер. Ослепляющая молния ударила в меня, когда я бежал по залитому дождём полю, пытаясь догнать испуганную младшую сестру.
Всю мою земную жизнь меня преследовал могущественный демон Зерод, назначенный моим хранителем. Он изводил меня кошмарами, подсовывал возможности для стяжательства и гордыни, сеял в душе семена гнева. Но все его попытки склонить мою душу к греху про-
валились.
Тогда, пожираемый злобой, Зерод решил уничтожить меня. Однако просто так убить человека не позволено Высшим Законом всем духовным существам, включая создания ада. Для этого нужна была весомая причина.
Воспользовавшись связями, демон подал прошение о моей ликвидации, приложив сфальсифицированные доказательства. В них утверждалось, будто я, простой земной мальчишка, каким-то чудом узнал о существовании ада и даже нашёл путь из земного мира туда.
И дьявол подписал смертный приговор, дав Зероду официальное разрешение на убийство человека…
…Раздаётся визжание, усиливающееся с набором скорости: лифт колышется и трётся о стены. Свет ламп брюзжит волнами. Я своевременно хватаюсь за ручку. Мощный толчок. Пространство резко проникается тишиной, свет восстановился. Движение не прекратилось, но заметно сгладилось.
Я одёргиваю бежевую рубашку, которая приподнялась вверх. Плавная остановка. Тяжёлые двери медленно размыкаются, нехотя пропуская рвущиеся внутрь тысячи святых огней.
– Выкинь ты уже это прошлое из головы, – советует дядя Антрий. – Вон какой из тебя вышел ангел-хранитель! Кстати, как у вас с Арлианой? Она просто милейшая ангелица. Я за вас искренне рад! Мирон?..
Я не могу оторвать от железного пола ноги, словно чьи-то руки выросли снизу и вцепились в них.
– Прости, дядя Антрий, у меня работа. Позвоню как-нибудь и поговорим.
Я выхожу на платформу и, не оглянувшись, смешиваюсь с потоком вежливых речей и одеяний пастельных тонов, рассекаю толпу ангелов и архангелов.
Громкоговоритель объявляет следующую станцию. Я взлетаю на две платформы выше: мой электропоезд там, и я опаздываю. Запрыгнув в вагон за секунду до того, как схлопнутся двери, занимаю пустующее место. Широкая платформа, построенная из эфироформа – камня, добытого из рассеянного света эфира и закалённого звуком небесной сферы, уходит вниз за окном.
Электропоезд пускается по нависшим над небом рельсам вглубь Вигеона – столицы Хранилии, самой священной и благородной страны всевышних. Там, сквозь вереницы поездов и дирижаблей, из облаков вырастают жилые сорокаэтажные дома и выпучиваются стеклянные купола офисных помещений.
Помнится, когда я оказался здесь после смерти, я не мог поверить, что вижу, слышу и ощущаю это место. Со мной, как и со всеми умершими, работали ангелы-психологи, не позволяя сойти с ума и принять мир за бред, который видит человек в коме, под наркозом или психически
больной.
Но это не самое сложное. Настоящие трудности возникали во время привыкания к новой плоти, новым способностям, законам духовного мира, что разительно отличаются от природных и человеческих. Миновало почти три века, как я живу здесь, но до сих пор удивляюсь, как я могу порезать руку об угол стола, испачкать всё в крови и ничего не почувствовать, а когда я спустя несколько минут нахожу бинт в комоде, от раны не остаётся и следа.
После долгого пребывания в мире живых трудно адаптироваться обратно к ухоженному общественному транспорту и вычищенным улицам.
Я высаживаюсь, миную гладко выстриженные на один манер облака и отрываюсь от земли. Долетев до своего этажа, проникаю внутрь купола через дверь-окно и ищу свой офисный стол среди множества одинаковых.
Моё рабочее место под номером 7Е018ЭД. За столом слева от меня никого нет. Арлиана, моя жена, вероятно, ушла сдавать отчёт в цифровую библиотеку. И слава богу. Я бы не хотел, чтобы она видела меня подавленным и беспокоилась.
Монитор компьютера, который я только что запустил, зловеще смотрит на меня. Я боялся этого дня, но он неумолимо приближался.
Завтра моя дорогая Линда узнает, что умирает. Давно умирает. И какие бы усилия я ни прилагал, чтобы она узнала об этом как можно раньше, – всё было тщетно. Нет, ещё не поздно. Впереди у Линды долгий, кропотливый путь лечения и адаптация к тяжёлому недугу. Но я страшусь её реакции, её дальнейших действий после того как она услышит свой диагноз.
Тема смерти, как ни странно, мне очень близка. В своей человеческой жизни я окончил православную гимназию, отучился на медбрата в колледже и устроился работать в паллиативное отделение. Если говорить простым языком, я провожал людей на смерть. Каждый день. Я ухаживал за неизлечимо больными, слушал нескончаемые стоны в коридорах, смотрел на предсмертную агонию. Я проводил с пациентами даже больше времени, чем их близкие, поэтому, по сути, выступал связующим звеном в их переходе из жизни в смерть. А они находили во мне того человека, которому можно доверить свои страхи и переживания.
Стремясь помочь умирающим, я много читал о смерти, искал ответы на вопросы, почему её так боятся и как она выглядит. В Средневековье или в античные времена люди не могли понять, из-за чего человек умирает, и поэтому такое грустное и жуткое явление в мифологии и искусстве выражали через конкретные, очеловеченные образы. Боги смерти Аид, Танатос – тот самый образ смерти с косой, – богини Керес, Геката, мексиканская Санта Муэрте… Уже потом, с развитием медицины, стало ясно, почему
происходит необратимая гибель организма, но и это не избавляет от страха перед неизвестностью.
Я старался поддерживать людей, которые знали, что их дни сочтены, но не знал, как им помочь. И однажды выдумал и детализировал историю, что жизнь после смерти продолжается. То есть мы бессмертны: душа перемещается из физического тела в духовное и не более. Так этой историей я начал дарить людям последнюю надежду и находить в этом смысл жизни, не подозревая, что выдумал существующее.
Я бы не сказал, что сейчас моя миссия как-то поменялась. Я быстро вклинился в работу и удачно сопроводил свои первые несколько жизней, будучи ангелом-хранителем. Причём две жизни я сопровождал одновременно. Такое случается, когда ангел-хранитель человека погибает от рук демонов, бесов или чертей, и ему в срочном порядке предоставляют другого ангела.
Всё действительно изменилось, когда моей подопечной стала Линда. Жизнь девочки могла оборваться ещё при рождении: роды шли на грани гибели матери, а врачи обычно принимают решение спасти женщину, а не плод. Но тогда главврач распорядился продолжить роды: и мать и дочь оказались спасены. (С ангелом того врача я до сих пор держу связь, и мы иногда встречаемся в парке, возле водопада Святой Элины.)
Но далеко не во время рождения Линды звёзды на небе приняли скорбящую форму. Они выстраивались в новые и новые угрожающие зигзаги.
Болезнь придавила мать Линды к кровати и не отпускала, медсёстры относились к ней холодно, а отец редко вырывался с работы. Уже тогда я задерживался возле Линды дольше, чем положено по ангельскому регламенту, нарушая установленный режим труда и отдыха. Линду постоянно оставляли одну, не успокаивали, когда она плакала или пугалась, не гуляли с ней, не пеленали…
Это делал я. Глаза малышки, как две большие чёрные ягоды смородины, двигались из стороны в сторону, следя за моим перемещением по комнате – дети до трёх-четырёх лет могут видеть бестелесные существа, а в некоторых случаях ощущать их присутствие.
Линда очень любила засовывать в рот кромку моей футболки, когда я качал её на руках. Я ждал выздоровления её матери с твёрдым намерением, что всё наладится. Но Линде было суждено ходить по краю ножа, пропуская через себя его сколы и зазубрины.
И я пошёл вместе с ней. Впереди неё.
…Динамики компьютера играют несколько нот на пианино – пришло сообщение на электронную почту от «Прайморитент». Всё внутри меня вытягивается и обратно сжимается приступом тревоги: для меня эти сообщения давно не сулят ничего хорошего. Каждый ангел-хранитель и каждая ангелица-хранительница регулярно, раз в сутки, получают на почту видеоматериалы о ближайших трёх днях жизни своего подопечного. Их рассчитывают ангелы-астроколлегоры. Для этого, насколько я знаю, они собирают звёздные пылинки – получасовые кусочки, – а ангелы-монтажёры монтируют их в один видеоряд. Так делается, чтобы ангелы/ангелицы могли в случае грозившей в будущем опасности подопечному вмешаться и перевернуть ход событий.
Я медленно открываю вкладку и ещё более медленно открываю сообщение. Мой указательный палец возносится
над мышкой и остаётся несколько минут в этом положении. Нажав левую кнопку, воспроизвожу видео.
Первые минуты просмотра внезапно ощущаются, словно о моё бестелесное сердце точат дьявольские мечи. Я перематываю вперёд. Обратно. Руки суетятся в порыве нажать на паузу, закрыть видео. Я прижал их к груди. Глаза в зрительной пытке насильно пристают к экрану и постепенно наливаются слезами.
Я не досматриваю до конца, оседаю наземь. По горлу молотит пульс, реальность ограничивается только ватной тишиной. Поднимаюсь на размягчённые ноги и вылетаю из офиса, оставив видео на паузе. На том кадре, где Линда неподвижно лежит на своей кровати, бледная, как асфодель на лугу, и опутанная вечным сном.
Семь лет назад
Я пришел в исступлённое чувство из-за ветра, который хлестал по плечам волосы. Открыв глаза, не сдержал век, и те навалились обратно. В битве с изнеможением, которое приходило и уходило манящим прибоем сна, я пытался отделиться телом и временем от глухого пространства.
Слух начал пропускать свист ветра, а руки неожиданно стегнула жгучая боль. Боль?.. Физическая?.. Но ведь духовные существа не чувствуют боли! Большой палец моей правой ноги дёрнулся, и в сознание напором хлынули все импульсы мозга.
Я вздёрнул голову и подсознательно вознамерился наступить на твёрдую поверхность. Но её не было. Перед глазами – жалкий янтарный кусок солнца, который продирался через тёмные тучи, словно горящий
в дыму огонек. Я посмотрел под ноги и на свой страх отсчитал до земли не меньше пятидесяти метров. Шевельнул руками. Снова накатила кошмарная боль, теперь уже точечно – в запястьях.
Я поднял глаза, и пространственная картина сложилась в пазл: я был подвешен на цепях на вершине какой-то телебашни. Судя по взмокшим от дождя пятнам плесени на проржавевшем до толстой корки металле, давно заброшенной. Я прищурился. Цепи не просто причиняли мне боль – они прожигали. Постепенно. По их краям на коже выступали ожоговые волдыри, сочилась кровь, зловеще сползая по рукам и капая на макушку.
Лицо обдало жаром: мне становилось всё тяжелее терпеть. Очевидно, оружие изготовлено в аду из стигийской руды и сердцевины геенны. Дело рук демона. Демона по имени Недис. Он меня настиг?.. Когда?.. Где я мог так оплошать?
Я заметался по памяти, но так ничего и не вспомнил. Я только ехал на поезде домой после бумажной работы в офисе, потом залетел в магазин за отбеливателем. Какое это было число?.. Пятнадцатое февраля?.. Пятнадцатое!
Я качнулся на цепях, пытаясь взлететь, и закричал от боли. Пятнадцатое! Линда! Её сегодня… Сегодня! Я качнулся опять, и вдруг помимо лязга цепей услышал металлический треск. Балка, на которой я был подвешен, держалась на болтах, изъеденных коррозией.
Недис продумал всё. Либо через мучительные десятки часов металл цепей разъест кожу, а затем кость, отрезав мне руки, либо балка не выдержит, и я разобьюсь, потому что взлетать духовные сущности могут только с устойчивого положения. Устойчивого… Боль влилась в голову и вытеснила мысли, но я должен, должен придумать, как освободиться. Вместо дождя с высоты шли мои слёзы.
– Мирон!
– Миро-о-он!
Я устремил взгляд вниз. У подножия телебашни стояли два автомобиля: светло-зелёный минивэн и серебристая легковая. Минивэн я узнал сразу – Арлиана приезжала на нём в офис. На периферии зрения мелькнули далёкие нежно-цветные фигуры. Повернувшись, я увидел Арлиану и двух ангелов по сторонам от неё в форме сотрудников ангельской полиции и с дежурными чемоданами в руках.
– Тысяча ангелов! Мирон! – Ангелица подлетела первой и испуганно начала оглядывать меня. – Какой демон с тобой это сделал?!
Арлиана полезла ко мне обниматься. Я сморщил лицо, и она тут же отпрянула.
– Прости! Прости! Мы сейчас. Скоро больно не будет.
Двое полицейских приблизились ко мне и аккуратно начали проделывать махинации по снятию цепей с помощью специальных инструментов, чтобы не касаться убийственного металла.
– Как?! Как ты здесь?.. – выдавил я.
Рюши и воланы блузки Арлианы развевались на ветру. Она инстинктивно прижала руки к броши, прикреплённой к её широкому галстуку. Из центра броши выглядывали очертания человеческого детского лица.
– Я прилетела к тебе домой несколько часов назад, хотела… как бы сказать… просто увидеться. –
Ангелица говорила тихо и наматывала на руку подол плиссированной юбки. – Ты не открывал, и мне пришлось совершить взлом. Твоя квартира… она… в ужасном состоянии. Словно после бойни. Кошмар кошмарный! Я слетала в офис за оборудованием. К счастью, на шторах остались следы демонической активности. Их показал индикатор энергии инферно. Я сразу позвонила в полицейскую службу, и по этим следам, пока они свежи, мы нашли тебя.
– Что это за место? Я далеко от Вигеона? – спросил я жалобно.
– На краю Хранилии, запад. До Вигеона шестьдесят четыре километра. Здесь много тысяч лет назад располагалась одна из крупнейших станций связи. Правда, её деятельность засекречена.
Внезапно демонические цепи спали с рук, и меня подхватили полицейские. Но облегчение не настигло. Любое движение кистями рук – и я сгибаюсь всем туловищем, меня бьёт дрожь.
Уже через несколько минут я лежал на потрескавшейся земле, и мне оказывали первую помощь.
– Как выглядел демон, который на вас напал? Вы знаете его личность? – спросил один из полицейских, который вскрыл мне ожоговые пузыри.
– Недис. Его зовут Недис. У нас с ним… – Я прерываюсь на секунду, сглатывая боль. – У нас с ним одна жизнь под опекой.
После болезненной процедуры мне забинтовали запястья.
– Как он проник в вашу квартиру? – спрашивает другой.
– Не знаю, я совсем ничего не помню.
– Но вы же помните его, раз подтверждаете личность?
– Я догадываюсь.
– Ясно. Делайте перевязку один-два раза в сутки. Заживать будет долго, могут остаться трудноразличимые шрамы.
Мои руки оставили в покое. Полицейские занялись протоколом, раскрыв второй чемодан.
Я поторопился подняться на ноги.
– Куда ты?! Куда?.. Тебе нужен отдых.
– У него Линда сейчас, я уверен. Мне надо лететь.
Арлиана не дала мне полностью встать и с силой прижалась ко мне, как приникает человек к стакану воды после мучительно долгой жажды.
– Из тебя выйдет отличная архангелица детективного отдела, и ты обязательно найдёшь пропавшего ангела своего сына, – сказал я тепло и обнял её в ответ. – Спасибо.
Я водил носом по мраморной щеке с серо-синюшными венами. Во время расследования одного из дел в земной жизни Арлиана трагически погибла, утонув в море, прежде чем попасть на этот свет.
Попасть на этот свет, чтобы спасти меня…
***
Участился стук подвески о зеркало заднего вида: переднее правое колесо резко нырнуло в ухаб, и давно не мытый «Иж Ода» накренился. Спящая на переднем сиденье Линда врезалась носом в выпирающий край тканевой спинки кресла.
Она приоткрыла глаза. За окном тёмные тона небрежно смешались, похожие на неудачные мазки художника. Спустя минуту Линда всё-таки различила очертания молниеносно движущихся слева направо высоких пирамидных деревьев. В их голые ветки кое-как вкраплялась синева ночи.
Безотчётный ужас стал карабкаться к сердцу Линды, скрести по нему когтями: только что она уснула в кровати на тесном утеплённом балконе. Почему она здесь?..
Линда застыла в том же полулежачем положении и прикрыла веки, притворившись спящей.
– Правильно, прислушайся… – сладострастно протянул Недис, устроившийся на заднем сиденье, за Линдой. – Узнай, что все эти годы они хотели с тобой сделать.
– М-может, не будем, Дин? – прокуренным голосом просипел водитель, потными ладонями обхватывая руль.
– У нас нет выбора, Паша. Мне нужны деньги на качественный уход и максимальное облегчение инвалидности. – Дина наклонилась к Павлу и указательным пальцем обвела мочку его уха, слегка впиваясь длинным ногтем с облупившимся лаком. – Только представь, любимый, я буду чувствовать себя лучше, а ты будешь возвращаться каждый день домой после работы и кушать вкусный рассольник, который я буду готовить для тебя… с любовью…
Павел сглотнул слюну не в то горло и сухо кашлянул несколько раз.
– А потом мы накопим денег и уедем жить в столицу. Нам будет так хорошо вдвоём… Только вдвоём. Ты ведь любишь меня так же сильно, как я тебя?
– Уг-м, – Павел решительно кивнул, и его висящие щеки задрожали.
– Очень хорошо. Только потише. А то малышка раньше времени проснётся… – Выражение лица Дины на мгновенье сделалось довольным, и она тряхнула своей пышной рыжей причёской, завитки которой пружинили. – Жаль, конечно, её. Но она сама принесла беду в нашу семью.
Дина упёрлась сзади левой рукой о сиденье и осторожно села обратно, кряхтя. Её правая рука была выпрямлена, пальцы – хаотично скрючены, и Дина избегала любого движения ими. Истончившуюся и ослабленную руку покрывал ортез. Он не давал кисти и пальцам сжаться ещё сильнее.
– Что такое?! Давление?.. Рука?.. – забеспокоился Павел.
– Наверное, давление. Голова резко начала раскалываться.
Линда силилась понять хоть что-то из диалога. «Только вдвоём», «Жалко её», «Нужны деньги», «Малышка раньше времени проснётся», – крутилось эхом в мыслях.
– Ну же! Ты прекрасно знаешь, чего они хотят, – искусно подкладывал в маленькую голову жуткие мысли Недис. – Гадко, правда? Как они могут так с тобой? Что ты им сделала? Ничего не сделала!
Моментально внутри Линды схлынула оторопь. Почему? Почему её не любят мама и папа? Почему у других детей есть любящие родители, а у неё нет? Почему она принесла беду?.. И какую беду?.. Что они сейчас с ней сделают за это?
Насупившись, Линда вцепилась ногтями в ткань сиденья. Из её левого глаза струёй хлынула слеза. Она приподнялась и с вызовом бросила взгляд на отца.
– Я вас ненавижу! – закричала она истерично. – Ненавижу! Понятно?!
Тут же Линду схватила за шею левая рука сидящей позади матери. Она прижала Линду к сиденью и стала душить.
– Дина-а-а! – заныл Павел, как маленький ребёнок. – Ну не надо-о-о! Пожалуйста!
– Заткнись!
Недис потёр кулаки друг о друга, с азартом вскочил и шепнул Линде на ухо:
– Можешь больше.
Линда разинула рот и изо всей силы впилась зубами в руку Дины. Та вскрикнула, отдёрнула руку и не сразу поняла, что кусок кожи остался во рту у дочери.
Линда запрыгнула на отца и резко повернула руль вправо. Машину понесло с трассы прямиком в кювет. Она опрокинулась, совершила один переворот и встала ровно на колёса.
Толкнув дверь, Линда вывалилась из машины в центр луга, в небольшую кучу зернистого снега. Мороз сразу же заколол её по непокрытым одеждой местам, а через секунду забрался под меховую пижаму.
Девочка погладила разболевшуюся левую руку: она схватилась ею за руль, когда машина пошла на переворот, и вывихнула. Она огляделась. Линия леса уходила в противоположные стороны и не завершалась, словно высокий забор, ограждающий конец мира.
Ноги в носках быстро намокли, и Линда, поведя плечами, обняла себя: обнажённый дуб, испещрённый глубокими трещинами в древнем, благородном стволе, сердобольно уставился на неё. Его голые сучья не смели шелохнуться: в этом схоронённом от чужих глаз месте не ходил даже ветер. Оно виделось Линде таким же небезопасным и устрашающим, как её собственный дом, где всегда нужно оставлять открытым хотя бы один глаз, когда ты спишь, где надо ждать рокового выпада там, где им совершенно не пахнет.
В тишине проскользнул мимолётный шелест травы. Сердце Линды пропустило несколько ударов, а после бешено ускорилось. Жгучий вдох – кто-то схватил Линду за волосы и, ударив лицом об открытую дверь машины, отбросил в сторону.
Недис не среагировал, лишь продолжил наблюдать с оценивающим видом, держась от Линды в нескольких метрах.
Приподняв голову, девочка увидела, как на свалявшемся снегу отпечаталась кровь. Заслышав порывистые шаги, она оторвалась руками от земли и, перевернувшись на бок, лицезрела: на неё шёл отец в дырявом пуховике, ловя облезлой и кровоточащей рукой слёзы, а другой сжимая большой гаечный ключ. Один его глаз прищуривался: он плохо видел им вдаль.
– Прости, умоляю, прости, моя маленькая карамелька… Я должен это сделать.
Вскрикнув и взмыв на ноги, Линда устремилась в сторону леса. Она нырнула в рвущиеся к небу деревья, в огромный сгусток тьмы, прерываемый кое-где белёсыми снопами луны. Ноги с хрустом цепляли разбросанный хворост, свисавшие ветви обдирали выставленные вперёд ладони. Но Линда понимала: ей надо бежать – так быстро, как она никогда не бегала.
Она путалась среди колонн стволов, изрезая щиколотки, до тех пор, пока стылый воздух не прожёг лёгкие. Давясь раскалённым комом в горле, Линда упала возле широкого ствола из серой коры, там, где кроны под лунным светом распластали тень кружева. Она заползла за этот ствол и привалилась к нему, свернувшись калачиком. Всё тело подрагивало. Линда примкнула лицом к коленям, чтобы спрятать шум дыхания.
– Линда-а-а! – окликнул Павел неподалёку. – Ладно, ты всегда хорошо укрывалась в прятках. Но сейчас мы не играем! Моя сладкая, выходи!
Голос отца перебивался всхлипами, и слова его звучали так искренне, что невольно хотелось поверить.
– П-помнишь, когда тебе было пять, мы ездили на речку отдыхать вдвоём? Мне Дина сказала утопить тебя тогда! Но я… Но вместо этого я играл с тобой в мяч! Мне так нравилось. – Длительная пауза, заполняемая далёким визгливым воем какого-то животного. – А потом у Дины случился приступ из-за волчаночного нефрита, который чуть не убил её!
Линда постаралась определить траекторию шагов по треску дерева. Она внимательно пробежалась взглядом по распластавшейся перед ней местности, выдыхая пар. Девочка дёрнулась и раскрыла рот, но в эту же секунду сама себе перехватила горло, не дав крику протолкнуться наружу. Глазами она очертила человеческую фигуру на расстоянии в пять метров. Лес обманул Линду: отец топтался не сзади, а впереди неё. Уже добрых несколько минут… Линда пригляделась: он стоял лицом к зияющей под ним пропасти.
– Я проводил время с тобой, кормил тебя, одевал, когда Дина не знала. Я бы хотел… я бы так хотел, чтобы всё было хорошо! Чтобы быть и с ней, и с тобой. Но я должен выбирать. Я всегда должен был выбирать.
В этот момент из самого мрака воздвигся Недис и подлетел сбоку к Линде. Снова. Снова этот прилив необъяснимой жестокой силы омыл кости девочки. Линда поднялась, опираясь о заиндевевший ствол, и очень мягко, как кошка на подушечках лап, начала ступать по мысленно проведённой линии, ведущей к отцу.
– Я так люблю тебя! И маму твою! Люблю.
Отец рыдал каскадом, и Линда этим пользовалась, проделывая шаг за шагом, миновала кусты орешника.
– Линда, ну где же ты? Я ничего не сделаю, только обниму тебя! Я…
Линда разогналась и толкнула отца в пропасть. Его грузное и одновременно рельефное тело свалилось почти пластом, и крутой склон с большой скоростью утянул его вниз. Стволы поиграли им, как футбольным мячом, и выкинули в рощу.
Что такое?.. Изуверский порыв не унял суету незнакомых, но таких соблазнительных чувств в юной душе. Суета только усилилась вспыхнувшем пламенем, не давая девочке замёрзнуть.
Недис первым пошёл вперёд. Линда подалась за ним, будто он тянул её за собой невидимой верёвкой. Держась за стволы, Линда аккуратно спускалась по крутому скату, а Недис следил, чтобы она не оступилась. Остановившись у головы отца, издававшего гудение и мычание, Линда «сфотографировала» глазами картину, которая будет лежать в фотоальбоме памяти всю жизнь. В тени она плохо видела скрюченные конечности и кровавую жижу на отцовском лице, но воображение всё дорисовывало.
Глаза Линды быстро выхватили из темноты исполинских размеров гаечный ключ. Отец работал судовым механиком и даже дома не расставался со своим трофеем. Реальность для Линды окуталась призрачной плёнкой, и она, ведомая лишь одним сильнейшим желанием, с натугой подняла тяжёлый инструмент.
В этот момент Недис подошёл вплотную к Линде со спины. Он плавно опустил жилистые руки на плечи девочки – так, чтобы она не почувствовала потустороннего прикосновения. Затылок Линды был ему по грудь.
– Видишь, как легко наводить порядок в хаосе этого бренного человеческого мира, – проговорил Недис и шумно втянул ноздрями смрад грехов. – Из тебя выйдет такая же безупречная сталь, как та, из которой выкована рукоять моего смертоносного кинжала. Нам с тобой будет легко вместе… склонять всех и всё к нашим ногам.
Линда стала ловить частыми и небольшими порциями воздух. Перехватив гаечный ключ поудобнее, она согнула ноги в коленях.
– Ну! Давай же! Чего тянешь? – занервничал Недис, наблюдая, как Линда вдруг нерешительно опустила инструмент. – Я сказал: бей!
***
– Нет!
Я ухватил Недиса за шею ярко горящим обручем, сузил его до размеров, чтобы он плотно обтянул горло, и отшвырнул демона. Он упал в кучу прошлогодней, свалявшейся листвы и, разбрасываясь песком и листьями, конвульсивно задёргался, как крыса, зажатая в мышеловке.
В попытках стянуть с себя божественный предмет Недис поцарапал шею у подбородка до брызнувшей крови. Лес потревожили страдальческие вопли, которые слышал только я и животные.
Иногда я жалею, что служителям рая запрещено убивать выходцев из ада. Это жестоко наказуемо, вплоть до казни души. Мы лишь наделяем предметы священной энергией, которые при взаимодействии с нечестивыми сущностями и на небольшом расстоянии от них доставляют им нестерпимые мучения: мощную мигрень, судороги, рвоту, головокружение, бредовые галлюцинации, потерю сознания…
Я осёкся, побежав к Линде. Она стояла в той же позе предстоящего удара и не двигалась. Я обошёл девочку и рухнул перед ней на колени.
– Линда! Линда, что он?! Что ты?! Святые духи… – твердил я отрывисто, будто она слышит.
На толком ещё не расцветшем теле Линды висели обрывки ночной пижамы со слонятами, а к тёплым носкам прицепился мелкий лесной мусор. Стоя под самым лунным «прожектором», она смотрела расширенными глазами на отца, который совершал еле уловимые движения руками и ногами, протяжно, вполголоса, стонал. От скрюченного носа до груди, по её веснушкам, проводилась алая запёкшаяся линия.
Я взглянул на Линду, потом на Павла, потом снова на девочку. Меня охватил всполох паники. Руки сами потянулись к Линде обнять, погладить, взять за руку, но я не позволил себе. Мои перебинтованные руки судорожно содрогались и обессиленно гуляли вокруг Линды, не касаясь её.
– Господи… моя девочка.
Из глаз намеревались ринуться слёзы, но я вобрал их обратно.
– Подожди, я отлучусь на минуту, – процедил я.
Стремглав пролетев через несколько склонившихся пихт, я потерялся. Но потом обнаружил под ногами свой обруч.
– Что ты с ней сотворил?! – прокричал я и осмотрел силуэт каждого дерева, похожего на человека.
Моё горло стискивал спазм, поэтому последние несколько слов я прохрипел.
– Обидные вопросы задаёшь, Мирон, – донёсся откуда-то сзади утробный ответ. – То, что заботливо делают все демоны.
Я резко повернул голову, но никого не увидел. Существа из ада – короли ночи. В отличие от нас они живут под землёй, в вечной темноте, и безупречно ориентируются в ней.
– Жаль, что тебе удалось освободиться. Я так хотел быстренько всё здесь закончить и успеть поприсутствовать при твоей медленной смерти.
В просвете осиновых стволов замелькала размытая субстанция, но я не уследил за ней. Или мне показалось? Звук доносился с той стороны, где демона нет на самом деле. Где его нет… Я понял!
– А ещё было так… приятно. Удивить тебя своим появлением в раю. Разгромить твой дом к чертям, а потом нести твоё связанное тело на руках. До места, которое должно было стать твоей второй и последней могилой.
Я наступаю на обруч, и он отлетает мне в руку, засветившись. Я начинаю медленно снимать ещё три обруча с шеи.
– Прискорбно, что твой план не воплотился. И ещё более прискорбно будет, когда я изгоню тебя отсюда. Линда никогда не будет твоей подопечной. Слышишь?.. Никогда!
Долго ждать не пришлось. Моя речь вмиг вывела Недиса из мрачного логова.
– Нет, она только моя!
Я услышал горловой крик и обернулся ровно в другую сторону. Все четыре обруча увеличились в моих руках, и я отразил атаку Недиса. Кинжалы, клинки которых были сделаны из бронестойкого тёмного стекла – закалённого сырья, добытого из реки Скверны, врезались в обручи, вызвав не ощутимую, но зримую волну столкновения противоположных сил. Краем глаза я заметил, как из дупла вылетел испуганный филин.
Недис надвигался на меня, силясь пригнуть к земле, но святая энергия обручей его ослабляла. Наши взгляды завязались в крепкий узел. Чёрные шары его глаз сверкали гематитовыми, почти зеркальными зрачками, а асимметричная улыбка искривляла лицо с заштопанными стяжками дырами на лице – скорее всего, при жизни его три раза застрелили в голову.
Я поймал момент и взлетел, откинув от себя Недиса на приличное расстояние. Тот, перекрутившись в воздухе, оттолкнулся от встречного ствола дерева и приземлился на ноги. Его выбритые виски сверкали, зачёсанная назад полоса волос посередине сплеталась в тончайшую болтающуюся косу. Недис стёр выступившую кровь под разбитой бровью и аппетитно слизал языком с пальца.
– Мы оба видели и знаем, как к Линде относились её родители! Как звери к раненому и никчёмному детёнышу, которому суждено рано или поздно мучительно сдохнуть! – Недис прервался: его дыхание не поспевало за бурлящим в груди гневом, а между словами он прикусывал губу, чавкая. – Для них она всегда была брошенкой, которая путается под ногами и которую можно отпинывать. Даже её отец, уродское исчадие трусости и идиотизма, не смог заткнуть свою жену за пояс или зарыть её в землю! А Линда терпела до последнего. И последнее наступило сегодня. С ней обошлись достаточно жестоко, чтобы она сама наконец стала зверем и ударила первой! Чтобы она убила этих тварей, выковыряла их из земли и стала той, которая больше никому и никогда не позволит причинить себе вред!
– Клянусь, с сегодняшнего дня я больше никогда не позволю тебе наводить на Линду порочность, – решительно заявил я, но прекрасно знал: глаза выдавали страх, охвативший меня от волосков головы до пальцев ног. – Душа Линды спасётся, будет чиста и невинна, несмотря на всё, через что она прошла. В этом её истинная сила, которая подарит ей настоящую свободу и в жизни, и после смерти!
Недис пыхтел. Из покусанной нижней губы струились ручейки крови.
– Не сможет, – прошипел он, – если ты умрёшь.
Недис с невообразимой прытью оторвался от земли в моём направлении. Я бросил в него обруч, но он увернулся. Бросил второй – он отбил его кинжалом, и тот упал. За тёмной фигурой Недиса двигались серебряные искры зрачков, которые оставляли за собой небольшой шлейф. Мне удавалось ориентироваться только по нему, иначе бы демон просто слился с деревьями.
Я ударил обручами друг об друга, и невидимый вихрь от них устремился в Недиса, но тот ловко подпрыгнул
и, спланировав передо мной, схватил два обруча. Он перебросил меня через верх на одиноко стоящий валун. Слегка заострённая часть валуна впилась в спину, и я скатился с него, издав пронзительный стон. Тут же кинжал пролетел мимо моего горла и по рукоять вошёл в землю. Недис предпринял попытку вытащить его, но, отойдя от меня, пошатнулся, потянул волосы на голове и с силой ударился туловищем о ствол, чтобы отогнать святую энергию.
Первый обруч, наконец завершив круг, вернулся по направлению к моей руке, но врезался в затылок Недиса. Тот рухнул мешком на спутанные колючие лианы ежевики.
Я перевернулся на бок и скрутился. Боль взорвалась в пояснице, отсчитала каждый позвонок, поднимаясь вверх. Я поднялся на четвереньки: голубая рубашка, потеряв три пуговицы, свесилась перепачканными лохмотьями. Светлые брюки были усыпаны следами грязи и травы, колени покрыты мокрыми пятнами. Я истерически засмеялся от радости, что этот бой закончился хотя бы на короткое время, и пополз к обручу, лежавшему возле Недиса, чтобы его поднять.
Внезапно демон схватил другой конец обруча, подтянул меня к себе и, вцепившись в рубашку и кожу под ней, взлетел, утянув за собой. Обруч выскользнул из моей руки и улетел вниз. Я тоже вонзил в Недиса пальцы, и вслед за упавшим обручем полетели клочья его вонючей от курева футболки.
Мои ноги свободно болтались, а земля всё отдалялась и отдалялась под ними. Я заколотил по груди Недиса, сделал попытку задушить его. Но, стремясь выше, тот набрал максимальную скорость, с которой могут летать демоны, – двести километров в час, и всё, что я смог сделать, это крепче ухватиться за его туловище, спасаясь от яростных ударов оглушительного ветра.
Жёстко сцепленные, как кольца наручников, мы в считаные секунды долетели до тропосферы, в чистое небо, затканное блёстками звёзд. Недис затормозил, сжал меня за шиворот и занёс кинжал. Я кое-как уклонился, клинок рассёк воздух.
– Если ты надеешься на быструю смерть, то её не будет! – бросил он в бешенстве.
Кинжал снова полетел мне в грудь, но я перехватил руку демона. Тот нажал сильнее, но я препятствовал. Ещё сильнее. И ещё. Наши руки задрожали. Снова замах. Недис налёг на меня всем телом.
Мы начали падать. Разрубив пополам пену облаков, выбросились из неё неповоротливой кучей.
– Остановись! – завопил я. – Мы сейчас оба умрём!
Демон не слышал. Я лишь узрел, как в его глазах испарилось последнее здравомыслие, уступив место одному – уничтожить меня любой ценой.
Секунды начали отбивать свою нещадную дробь, и я глянул вниз: мы спускались к Краснодарскому водохранилищу. Выхода не было: мне предстояло подчиниться воле Недиса. Из последних сил я отвёл кинжал немного выше и правее груди, ослабил хватку. Острие лезвия коснулось моей кожи, и клинок начал медленно всаживаться в ключицу.
Я истошно закричал, но крик перекрылся шумом ветра. Ухмыльнувшись, Недис резким движением полностью вставил клинок до ощутимого хруста и стал двигать его ниже.
Пора! Я резко перевернулся – так, что Недис оказался подо мной, и оттолкнулся от него ногами, взлетев. Тот, опешив, хватаясь за пустоту растопыренными пальцами, с диким воплем пролетел оставшиеся пять метров и угодил в реку.
Шум отсёкся тишиной в округе, но я слышал, как сердце отяжелело и гулко забилось.
Я пытался вдохнуть весь воздух и всё равно не мог надышаться. Немощными рывками я летел до ближайшего берега, сжав правой рукой левую, со сломанной ключицей и клинком внутри неё. Мысли иссохли: я мало о чём думал. Меня утягивало влево-вправо, и я едва удерживался на весу над водой. Теперь минуты отставали от меня, и полёт растягивался в мучительную вечность.
В конце концов ноги вступили на берег, согнулись, и я осел на какую-то асфальтовую дорожку. Левая часть рубашки прилипла ко мне, впитывая хлещущую кровь. Боль наполняла моё тело, как яд громадный сосуд, и мне казалось, что ничего, кроме боли, я теперь чувствовать не могу. Совсем не могу.
Правой рукой я оплёл рукоять кинжала. Рывок. Клинок вышел из меня со стальным визгом. Я сорвался на крик с надрывным плачем, готовый разорвать свои и без этого повреждённые голосовые связки и сжечь глаза слезами.
Будто приняв мой крик за призыв спасаться, стая горланивших сорок и соек бросилась врассыпную
из чёрного трафарета деревьев. Сквозь муть слёз впереди виднелись две деревянные беседки-близнеца на холме, обсаженном кустами с одинаковыми «причёсками». В мангале, потрескивая, догорали угли.
Здоровой рукой я прошёлся по лицу, размазывая месиво из грязи, крови и слёз. Я загнанно обернулся: сзади меня стелилась Кубань, своими невозмутимыми водами напоминая никелированный металл. Недиса нигде не было видно.
Глаза сами зацепились за далёкий противоположный берег водохранилища.
Линда там. Совсем одна. И её некому защитить.
