Родился в 1952 году. Живёт в г. Пятигорске (Ставропольский край РФ).
Инженер-переводчик, преподаватель, маркетолог-оружейник, эксперт в сфере внешнеэкономической деятельности. Около 40 лет прожил в г. Ижевске (Удмуртия) и работал на предприятиях Минобороны и «Роскосмоса».
Валерий Николаевич – член Интернационального Союза писателей и Международной федерации журналистов, много путешествовал по России и за её пределами.
Межэтнические, кросс-культурные, межконфессиональные отношения прочно вошли в литературную канву работ автора. Особенно искренние, тёплые строки в его творчестве занимают произведения о природе, о животных – зверях и птицах родного края.
ЩУРКА
К полевой охоте отец стал приучать меня с раннего детства, когда мне едва исполнилось четыре года. Подружейной собаки у нас тогда ещё не было, как не было и автомототранспорта, и мы добирались до заветных полей и лугов на стареньком отцовском велосипеде.
К велосипедной раме отец приладил детское сиденье – так, чтобы я мог ставить ноги на что-то вроде педалек, а руками для надёжности держаться за среднюю часть руля.
Бывало, приедем к месту в поле у перелеска, где водились перепела, куропатки, дергачи и горлинки, я оставался рядом с нашим двухколёсным другом, выполняя роль сторожа, а батя ходил по близлежащим охотничьим угодьям – участкам, засеянным горохом, просом, делянкам свёклы или гречихи.
Пернатой дичи тогда было много, поскольку все колхозные посевы редко обрабатывались ядовитой химией, а пришельцы вроде охотников бывали здесь не так уж и часто. Ещё реже по полям летом грохотала сельхозтехника, как те грузовые автомобили и тракторы с повозками. В хозяйствах обходились гужевым транспортом – бричками и тарантайками, запряжёнными лошадьми.
Комбайны выходили в поле только во время посевной и уборочной страды. Куропатки, перепела и коростели чувствовали себя вольготно, регулярно давали крепкие приплоды – выводки штук по пять-шесть птенцов. Горлинки успевали высиживать по два птенца.
Среди тогдашних охотников было неписаное правило: даже после открытия летне-осеннего сезона, когда птенцы подросли и оперились, брали только зрелую птицу, молодь щадили, не стреляли. И это также способствовало сохранению поголовья.
После дневной охоты, вдоволь находившись и взяв несколько штук перепела, мы меняли место. Ближе к вечеру перебирались к водопою – неширокой степной речушке Этóка, неторопливо несущей тихие воды среди зарослей камыша и осоки. Сюда слетались стайки горлинок, иногда подходил и фазан, но охота на него в наших местах была запрещена.
До того, как начнётся основной подлёт горлинки, мы украдкой посещали наше заветное местечко, где из-под земли выходил небольшой родничок, и река тут была чуточку глубже. Присмотревшись, можно было заметить придонную живность: личинок стрекозы, дафний и рачков-бокоплавов. Из камышинки отец ножом вырезал трубочку, через которую было удобно пить прозрачную и прохладную воду прямо из реки.
Напившись, я садился в шалашик под кустом барбариса, а отец прятался в неглубоком приямке, чуть поодаль. Если стрелок попадался опытный и «мазал» редко, была возможность положить в ягдташ ещё несколько птиц. А стрелком мой отец был метким. По летящей птице стрелял навскидку, почти не целясь.
Пяток-десяток перепёлок и несколько упитанных горлинок были отличным подспорьем домохозяйке. Чего греха таить, охота в те небогатые годы была не развлечением или спортом, а скорее способом сделать домашний стол более сытным и даже изысканным. Суп-лапша с парой диких голубей заслуженно считался деликатесом, а плов из перепёлок, щедро сдобренный заботливой рукой морковью, перчиком и чесноком, всегда был выше всяческих похвал. У нашей бабули и борщ из тех же перепёлок всегда получался просто шедевральный, с неповторимым ароматом и вкусом.
***
Бывало, в особенно жаркие и сухие дни отец брал меня на пасеку одного из своих давнишних знакомых по имени Спиридон. Близкие друзья звали его просто Спиря. На переносице он постоянно носил очки в роговой оправе, с толстенными стёклами. Вместо ушных дужек очки крепились засаленной тесёмкой.
Жил Спиря бобылём на своей пасеке с ранней весны до поздней осени. Был на несколько лет старше моего отца, ходил, прихрамывая. Но главной его проблемой была почти полная глухота. По крайней мере, так утверждал сам Спиридон. Чтобы он тебя расслышал, в разговоре с ним приходилось почти кричать.
Присев в тени акаций, отец и Спиря покричат, пообщаются, посмеются – когда к месту, а когда невпопад. Пасечник ведь глухой, ему такое простительно.
Прижимистый Спиридон давал мне только кружку воды попить, а про мёд ребёнку никогда даже не вспоминал. Мне, вечно голодному пацану, это казалось несправедливым. Однако обижаться на отцовского друга я и не помышлял. За добродушный характер Спири на него вообще никто зла не держал.
Как-то раз во время беседы с отцом Спиридон вдруг прошипел:
– Стой, Коля, стой! Слышишь, перепел самочку зазывает: «Пить-пи-тить! Пить-пи-тить!»
Зная про Спирину особенность, отец засомневался и решил переспросить:
– Разве петушок так кричит? Ты не ошибаешься?
– Нет, точно перепел! Перепёлочка кличет по-другому: «Пить-пить! Пить-пить!»
– Погоди, Спиря… Так ты, выходит, не глухой?
– Я плохо слышу только людей, а птичек по голосам хорошо различаю. Мне и самому удивительно, как это получается. Вот, слышишь: «Щур! Щур! Щур!» Ты знаешь, кто это? Это щурки, негодники. Вон они, уселись на линии электропередач. Щурки – главные потравщики моих пчёл. Только с виду они такие красивые: коричневые крылышки, с зелёными, голубыми и жёлтыми пёрышками по бокам и вокруг шейки. Но ты на их клюв посмотри: тонкий, как шило острый, загнутый вниз. Я как-то изловил одного. Глянул на его язык, а он весь утыкан пчелиными жалами.
В недоумении отец спросил:
– Так ежели они твоих пчёл поедают, что же ты по ним как следует не пальнёшь разок-другой? Смотришь, они бы бояться стали.
– Как-то жалко стало зазря птицу стрелять. Уж больно красивые они. И голос ихний вовсе необычный – грустный. Я заметил, по осени уже и ласточки улетели, а щурки всё ещё кружат в вышине. Мне с ними всё веселей. Пусть будут.
***
С той поры не один год пролетел. Почитай, лет шестьдесят с приличным гаком. Я теперь в многоэтажном городском доме живу. Летом, ещё только солнце взойдёт, я уже подхожу к открытому окну и подолгу любуюсь стайками шустрых ласточек и стрижей. И действительно, с птахами жить интересней. Одна беда: стоит денёк-другой подуть холодному северному ветру, стоит только первым жёлтым листьям осыпаться с деревьев – мои ласточки уже подались на юг, туда, где потеплее и посытнее. Ласточка – нежная птица. Стриж покрепче будет, но и он засиживаться тут не станет…
Выйду на балкон, гляну вверх. Небо посерело и будто осиротело. Но… чу! Что это? Где-то вверху под облаками кружат еле заметные птахи: «Щур! Щур! Щур!» Это щурки! Ах, как радостно и одновременно грустно становится, даже сердце щемит.
В такие моменты часто вспоминаю наши с отцом визиты к Спиридону. И бог с ним, что не угощал он меня мёдом – невелика утрата. Я как услышу «Щур! Щур!», в памяти неизменно оживают те замечательные, уже такие далёкие, беззаботные времена давно ушедшего детства.
ДЕД БАЗАЛЕЙ
Как только прозвенел последний звонок, известивший об окончании второй смены, Васька, ученик третьего класса, не мешкая направился домой. И вовсе не оттого, что скоро начнёт смеркаться. Причина его поспешного шага была не в этом.
Ещё накануне краем уха он услышал разговор отца с соседом дядькой Лёшкой – как и его батя, заядлым охотником и рыбаком. Мальчик сразу смекнул: они что-то втихаря затевают!
Минут через пятнадцать он уже входил на свой двор. От самой калитки заметил свет в сарае, где у отца была мастерская.
Подойдя ближе, на широком крыльце обнаружил рыболовецкие снасти: катушки толстой лески, окрашенной в крепкой чайной заварке, закидушки со свинцовыми грузилами, бруски подсолнечной макухи, большую банку с красными навозными червями, пару разборных бамбуковых удилищ, садок и новенький подсак для рыбы.
Чуть в сторонке, за дверью, стоял большой баул с самодельной лодкой, которую отец смастерил из камеры с заднего колеса трактора «Беларусь», со складным днищем из толстой бакелитовой фанеры. Камера ремнями пристёгивалась к днищу и надувалась через шланг с толстенной резиновой прокладкой, вставляемый в выхлопную трубу работающего двигателя автомобиля. Такое чудо самодельного творчества было практически у всех соседских мужиков, работников авторемонтного завода.
Васька знал, что заводские мастеровитые, рукастые и смекалистые токари, фрезеровщики, автослесари, сборщики и испытатели у себя на заводе организовали клуб охотников и рыболовов-любителей, составили график и по этому расписанию устраивали коллективные выезды на водохранилища, озёра, в лесные массивы и овраги.
Осенью прошлого года заводской профсоюз в честь достижений в социалистическом соревновании накануне октябрьских праздников выделил клубу списанный в утилизацию автобус ПАЗ. Всю зиму умельцы перебирали и обкатывали на стенде движок, заменили муфту сцепления и коробку передач, перетянули дерматином мягкие пассажирские сиденья, в салоне перестелили полы, подварили и зашпаклевали прогнившие места кузова, подшаманили ходовую часть. В конце реставрации пульверизатором покрыли обновлённый кузов красивой синей краской.
Потом на автобусе прокатились по окрестностям, проверили как он «тянет» в горку, как держит дорогу на поворотах, сколько бензина сжигает на каждые сто километров при езде за городом и в черте города. Возрождённая техника вела себя на отлично. Даже бывалые рабочие-авторемонтники дали этому коню самую высокую оценку.
Васька давно задавался вопросом: когда же наступит тот счастливый день, когда клубные рыбаки и охотники устроят первый зачётный выезд?.. Был у него особый повод ждать этого момента. Мальчик активно помогал взрослым с ремонтными и вспомогательными работами, и дядька Федька Салов, председатель клубного правления, пообещал, что уговорит Васькиного отца взять его на настоящую рыбалку или охоту.
Дело прошлое – однажды отец разрешил Ваське поработать на горизонтально-сверлильном станке. Отец только вставлял в зажимной патрон деталь, а малолетний пацан подводил суппорт со сверлом и включал подачу. В те времена понятие о строгих правилах техники безопасности и запретах было весьма «толерантным». Каждый работник сам отвечал за себя больше, чем его начальник. Там, где Васька, бывало, зазевается и не включит нужный рычаг, отец нарочито небрежным движением, не переставая смолить папироску, делал это за него, жал на управление подачи и отвода инструмента. Народ механического цеха № 3 авторемонтного завода «Прогресс» быстро собрался на это почти цирковое представление, подбадривал и хвалил юного токаря.
Васька решительно вошёл в дом. А здесь его ждал ещё один сюрприз: у самого входа он увидел отцовский охотничий костюм: высокие сапоги с прорезиненными штанами, брезентовую куртку с велюровыми вставками, толстенный шерстяной свитер, перчатки и связанные матерью добротную шапку и шерстяные носки. Рядом уже стоял чехол с ружьём, а также сумка с патронташем, запасными коробками с патронами и ещё какие-то причиндалы, назначение которых мальчишка представлял весьма смутно.
Стало понятно: народ собирается на серьёзное мероприятие с рыбалкой и охотой. Значит, предстоит дальняя поездка.
От такой перспективы у Васьки участилось дыхание.
Когда он рассматривал приготовленные охотничьи принадлежности, вошёл отец и, будто не замечая, слегка толкнул Ваську: «Отойди в сторонку, не мешайся».
Этого жеста было достаточно, чтобы до мальчишки вдруг дошло: сегодня – не его день, на охоту его не берут.
Все его мечты рухнули! Резко развернувшись, Васька метнулся в сторону, прижался лицом в угол. Как ему было больно и обидно, никто не подозревал! Он молча рыдал, и только вздрагивания плеч выдавали его трагедию.
Первой догадалась мать. Она подошла и обняла сына. От её прикосновения плач и вопли отчаяния, будто поток, вырвались наружу:
– Так нечестно! Мне же обещали! Вы меня обманули! Я же всегда по выходным работал в цехе!
Отец не любил, когда кто-то плакал.
– Ну хватит мокроту развозить! Сегодня записался целый автобус. Свободных мест нет. Пацанов решили не брать.
Никто из домашних даже не заметил, как вошёл Салов.
– Коля, я забыл тебе давеча сказать. Братья Колесниковы из покрасочного цеха отказались ехать. Они собираются на свадьбу к какому-то родственнику в Ессентуки. Правда, на их места мы уже берём двух ребят – Женьку и Сашку, Золотовича и Сухорукова. Их отцы в курсе, походатайствовали. Не знаю, где твоего Васькá будем сажать…
– Отчего же так, Федя? – отозвался с обидой в голосе отец. – Мой-то пацан чем хуже?
Васёк ясно почувствовал: надо действовать.
– Дядь Федя, ты же мне обещал… за трудодни… Я же старался… Да я хоть в проходе на стульчике поеду!
– А ведь и правда! – почти в один голос воскликнули отец и Салов. – Вспомни, как Васька весь цех удивил на сверлильном станке. Такого работягу надо брать.
Окрылённый таким поворотом событий, Васька шмыгнул к матери:
– Ма-а! Где мои сапоги, пальто и шапка? И фланелевая рубашка!
Мать только усмехнулась:
– Я тут на всякий случай всё тебе заранее собрала. И поесть не забыла положить. Вот тебе в дорогу ещё и банка чая с твоим любимым абрикосовым вареньем. С голоду не помрёшь, Василёк.
– Я что зашёл-то, Николай… – будто вспомнив о цели своего визита, сказал Салов. – Вы с Лёхой как погрузитесь, езжайте сразу в заводскую контору, в зал собраний. Сбор через полчаса. Там проверим готовность и, не возвращаясь домой, сразу будем выдвигаться. Смотри сына не забудь!
Улыбаясь, он по-дружески потрепал Ваську по шевелюре и вышел.
***
В зале уже собрался народ. Все ждали Золотовичей – Жору с сыном Женькой и Петра Дриджа – высоченного широкоплечего верзилу, первоклассного водителя, более известного по прозвищу Пеца. Шёл оживлённый разговор о всяких случаях на охоте и рыбалке.
Но вот появился и старший Золотович. Он был ответственным за подготовку предстоящей экспедиции.
Не растягивая резину, Жора сразу перешёл к делу.
– Значит, так, коллеги. Машина и водитель готовы. Взято 150 литров бензина и пять литров моторного масла про запас, 40-литровая фляга воды, большой рулон кошмы для подстилки спящим на полу. За личное пропитание у нас отвечает каждый отдельно. Про соль, хлеб, спички и подарочные охотничьи цацки для деда Базалея отдельно сообщит Николай.
– Как насчёт керосина и ламп освещения? И про дорожную аптечку уточните, – настаивал кто-то.
– Погоди, не торопись. Об этом в самом конце. И про керосин и прочую мелочь, – завершил Золотович.
– Я с места скажу, – начал Васькин отец. – Во-первых, охотники, проверьте: все ли взяли охотничьи билеты с марками об оплате взносов за этот год? Разрешение на отстрел оформлено по месту охоты Василием Бориславовичем. Кто не знает, сообщаю – это настоящее имя деда Базалея. Фамилия его Базилевич. Из белорусов он. После войны осел в наших краях. Так, теперь… Повторяю: сейчас разрешена охота только на перелётную утку. На кабана и сайгака – запрет. У них скоро начнётся… Как это по-научному? Словом, у них вот-вот начнётся период массового приплода. У них будут малыши… Теперь про то, как расходованы деньги на подарки хозяину. Закуплено две банки бездымного пороха «Сокол», по полкило дроби на зайца, на шакала, на утку, на перелётного северного гуся. Бекасинник дед сам льёт, а картечь на волка и кабана Базалей льёт по специальным формам и катает отдельно. В позатóм году мы с Лёхой ему добрячую дроболейку смастырили. Далее: десяток латунных гильз двенадцатого калибра, сотня капсюлей Жевело, лист плотного картона и подпрессованного войлока для вырубки пыжей. И спецзаказ – фунт воска. Дед снаряжённые патроны всегда заливает воском от дождя и всяких заморочек на воде… У меня вроде всё.
В заключение слово взял Фёдор Салов:
– Ещё раз напомню о безопасности на охоте. Да и на воде тоже не вредно быть осторожным. Папаши, чьи дети едут с нами, внимательно присматривайте за пацанами. Сухоруков, это тебя в первую очередь касается. За твоим архаровцем нужен глаз да глаз, сам знаешь… Аптечка всегда будет у меня: аспирин, кальцекс, норсульфазол, марганцовка, активированный уголь, бинты, марля, вата, йод с зелёнкой, нашатырный спирт, резиновый жгут. Надеюсь, аптечка не пригодится. Ехать нам больше трёхсот километров. Точнее – триста пятьдесят. Если, конечно, тамошние не придумали объездные участки. Ночью, по степи, иногда по пескам, в основном по бездорожью. Если вопросов больше нет, то… По машинам!
***
Уже стемнело. Городские дороги в пятницу почти пустые. Из Георгиевска вышли на трассу, которая через станицу Подгорную ведёт на Зеленокумск.
Николай подошёл к водителю:
– Пеца, подъезжаем к моей родине. Раньше это была станица Воронцово-Александровская. Тут и мать моя родилась. Если б ехали днём, я бы тебе наше родовое поместье показал. Когда-то жил здесь мой дед по материнской линии, с семьёй и всей челядью.
– А я даже и не знал, что ты из местных, – ответил Дридж. – Тут нашлись некоторые, кто хвалился, что ты чуть ли не немец, фриц из Германии.
– Брехня всё это. Во время войны меня угораздило попасть в плен. Я и в Германии горбатился, и в Чехословакии. Из лагеря бежал. Поймали. Снова бежал. Снова поймали. Чуть было под расстрел не попал! Но я всё-таки дал ходу. Зимой по каналу шла баржа, ломая тонкий лёд. Я пролез под проволочную ограду и за баржей почти километр плыл. Домой пробирался через Польшу… Ох и говённая же это страна, Пеца! Они меня, суки, сдали нашим особистам, и я загремел… Сын Васька-то в Сибири родился. И Валентина, жинка моя, оттуда. Нет, больше даже вспоминать про это не хочу.
– Я тоже кое-что в этой жизни повидал, понюхал у кота под хвостом, Коля. В Америку, а потом и в Израиль манили, но вместо города Тель-Авив попал я в город Биробиджан, а оттуда кое-как на Кавказ. Война, брат. Война…
– Слушай, ты дорогу как знаешь? Карта у тебя есть?
– Мне один старый водила рассказывал. Надо идти по дороге на Будённовск, потом – на Нефтекумку. Это всё Ставропольский край. Затем уходим на северо-восток, в сторону Калмыкии. По этому направлению дорога вроде ничего. Это потом пойдут пески, ухабы да кочки. Главное, не прозевать заветный знак: на нужной развилке стоит ржавая железная бочка с песком. В песок воткнули арматурину с красной повязкой. Если поехать прямо, через Чёрные земли[1] попадём на дорогу до Элисты. Это чёрт-те куда пылить надо! От бочки сворачиваем налево. Там хоть и кишкотряска, но через полсотни километров, пусть даже через сотню, мы уже будем на месте. Важно к Базалею добраться до рассвета. Есть мысль успеть к утренней зорьке. Как раз будет ход утки.
Утомлённые дорогой, почти все пассажиры дремали. Спали и мальчишки. Только Федя Салов сидел с фонариком и пытался читать «Атлас автомобильных дорог СССР».
По пути дальше переехали через реку Буйвола, потом пошли вдоль Маныча[2].
Неожиданно автобус притормозил и остановился возле какого-то невзрачного сооружения.
Водитель скомандовал:
– Мужики, перекур! Кому надо отлить и размять ноги – пожалуйста. Кому, наоборот, охота попробовать местную водичку, то слухай сюда. Вон, видите? Там, где из скважины торчит труба, а из неё в корыто бежит струя. Только предупреждаю: водичка эта на любителя: запах у неё ещё тот, сероводород, тухлыми яйцами воняет. Горько-солёная, с парафином. Мерзопакость… Тут везде солончаки. Одни бараны и верблюды могут её пить.
Народ проснулся, вылез наружу подышать пахнущим полынью воздухом, а заодно рискнуть и попробовать воду из артезиана.
Снова тронулись в путь.
Вскоре проехали ту самую бочку с песком, а ещё через час-полтора, когда только-только забрезжил рассвет, подрулили к глинобитной хате с соломенной крышей, стоявшей у обочины. Участок без какого-либо ограждения, есть только места для привязи лошадей и верблюдов.
Пеца коротко бибикнул. В окне тускло загорелась керосиновая лампа. Электричества тут и в самом деле не было.
На крыльцо вышел хозяин и с ним – здоровенный пёс-гончак. Мужчина махнул рукой: мол, выходите, вы правильно приехали.
***
Первыми пошли Пеца и Салов.
Переговорив минут пять, вернулись.
Салов резюмировал:
– Пацаны остаются здесь. Дед в доме с вечера протопил, приготовил тюфяки и какие-никакие одеяла с подушками. Остальные вместе со мной и Пецой проедем ещё с полкилометра до ближней кошары. Там у них уже готовы места на случай приёма сакманщиков[3]. Дед сказал, что через неделю у них тут весело будет. Начинается сезон окота у овец.
Базалей остаётся с гостями здесь, а там нас уже ждёт проинструктированный человек. Мужики, долго спать нам не придётся. Максимум час. Важно разобраться со своим скарбом. Охотники во главе с Николаем собираются на этом месте. Сколько вас будет?
Золотович ответил с бухгалтерской точностью:
– Охотники. Николай, Димон, Базалей, Лёха, Пеца, Семён и Пашка. Итого семеро. Охотников к шалашам поведёт Базалей. Рыбаки. В первую очередь – пацаны: Васёк, Жека и Санька. Они остаются с Матвеичем, под его началом. Далее: я, Салов, Серёга, Тимоха и Фред. Итого девять рыбаков. Рыбаки выдвигаются часам к семи-восьми, а то и к девяти. Дед говорит – слишком рано нет смысла. Вода ещё не прогрелась толком. Базалей распределит охотников и пёхом вернётся сюда, к рыбакам. Он знает все места вдоль дамбы. К его возвращению главное – надо всё как следует подготовить. Наши лодки сегодня не понадобятся. У них тут свои подготовлены. Целых три. Да к тому же, зная Базалея и его сюрпризы, сдаётся мне, он ещё на неделе расставил свои хитрые снасти. Подведём итог… Хочу огорчить вас, господа-товарищи. Мы с вами обречены на успех. Без рыбы не останемся.
Зная про особый юмор Золотовича, собравшиеся одобрительно загудели, но Николай остудил ожидания халявы:
– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Только к вечеру станет ясно, с чем мы останемся.
***
Как охотники утром разошлись по своим местам, Васька даже не слышал – он лёг на кошму и мигом уснул.
Его разбудил голос вернувшегося Базалея:
– Хлопцы, пробуждайтесь. Я на всех чаю разогрел. Тут вам оладики, под крышкой на сковородке. Вчера напёк. Правда, без сметаны. Не обессудьте, ежели что не так.
С мальчишками за стол сел и Матвеич. Базалей сказал, что сам он уже позавтракал. Потом сообщил:
– Я думаю, рыбачить с утра пацаны не будут. Я вам лучше покажу места вокруг, расскажу, где что в хозяйстве находится. Познакомлю с Вовой, моим сторожем. Так моего гончака кличут. Пёс он толковый, службу знает, но уж больно молчаливый. Однажды я взял его на кабана. Секач здоровенный попался. Я его крепко ранил, но он всё же ушёл в камыши. Пошли с Вовой по следу. Помотал нас кабан треклятый, залёг так, что я и не заметил, как он на меня сзади накинулся. Я даже ружья не успел вскинуть, как он уже рядом стоял. Хорошо, Вова в него вцепился. Веприна силён, как танк! Вове от него сильно досталось. Клыками кабан пробил ему горло. Кровь хлестала, как из крана. Я две пули в кабана всадил, только потом он затих. Собаку домой на руках донёс. Думал, не выживет псина, но он всё же оклемался. Только от раны лишился прежнего голоса. Совсем осип – шипит, как самовар.
Не то что ребятня, но и бывалый Матвеич слушал рассказ Базалея с открытым ртом, с уважением глядя на лежавшего у порога Вову. А тот, зверюга, знал, что про него разговор идёт, но даже глаз не открыл, а только приподнял изорванное в той схватке ухо.
Ночью было похолодание. Воздух тих и чист. На земле лежал тонкий слой изморози.
Выйдя из хаты, мальчишки стали соревноваться – у кого изо рта пар гуще. По уговору с дедом Базалеем удочки и приваду брать не стали, пошли налегке. Матвеич сказал, что ему тоже будет полезно пройтись по морозцу, размять затёкшие от сидения в автобусе ноги.
Жека и Санька ушли чуток вперёд. Матвеич – за ними.
Где-то поодаль, то тут, то там слышались выстрелы. У охотников, судя по всему, дело пошло. Дед заметил:
– Хорошо стреляют. Редко дуплетят. Значит, попадают, птицу берут с первого выстрела. Бьют только по одной утке, наверняка. Посмотрим, что они принесут. Выходит, не зря я им две лодки подогнал. Без преувеличения, воды здесь много, без собаки вплавь стреляную дичь не достать. Лодка на охоте – крайне необходимая вещь.
Васька стал расспрашивать хозяина – как лучше обращаться к нему, по имени или по прозвищу? Привыкший к таким разговорам Базалей сказал, что не станет возражать, если это будет просто «дед» или «Бориславич». Остановились на варианте «дед Вася». Заодно пацаны назвали и свои имена. Базалей заметил:
– А ты, Васёк, получается, мой тёзка. Кто тебя этим именем нарёк?
– Моя бабушка, папина мама, по отчеству – Зинаида Васильевна. Моего прадеда Василием звали. Вот и меня в его честь так решили назвать.
– Хорошее имя, Васёк, – заверил дед Базалей, – христианское. «Базилевич» от этого имени образовано. «Базил» сродни «Василию». Так что я – Василий дважды. И по имени, и по фамилии.
Началась дамба. Дед Василий пояснил:
– Как я уже говорил, воды, ребята, тут всем хватает – и рыбе, и птице, и кабану. Эти места называют Прикумскими плавнями. Кабан воду любит. Отлично плавает, ест всё, что попадёт: корни и ягоды какие, листья, иногда и водорослями не погнушается. Витамины ведь! Если попадутся, мимо не пропустит, ест лягушек, улиток, пиявок, насекомых и их личинок, мышей, птичьи яйца. Даже птенцов, стервец. Ему только дай! А уж если почует зерно или соль! Мы, когда готовимся к сакману, завозим свежие корма и каменную соль, так эта зверюга ночами подходит чуть ли не к человеческому жилищу. Тихо, осторожно подкрадётся и, если поблизости нет собак, заглянет в кормушки домашней скотины. Вы это намотайте себе на ус. Утром и вечером сильно не шляйтесь. Если приспичит куда, так вы обязательно Вову кличьте.
Матвеич попросил пояснить для ребят, что такое «сакман».
– «Сакман», или иногда «сакмал», что ближе к казахскому языку, – это группа овец-маток с подсосными ягнятами одинакового возраста и развития.
– Дед Вась, а что такое «подсосные ягнята»? – спрашивает Жека. – Чудно как-то… Пацан чуть постарше Васька и Сашки, от отца получил кое-какие знания об автомобилях. – Про подсос в машине я слышал. Это когда мотор в холодную погоду надо сперва разогреть.
– Разумею, – поясняет Базалей. – «Подсосный» – это ягнёнок, у кого мать-овца рядом, и он сосёт, то бишь пьёт её молоко. Сакманщики объединяют пять – семь маток с одинцовыми ягнятами.
Упредив следующий вопрос, Базалей даёт ещё одно пояснение:
– У некоторых овец рождается один, то есть «одинцовый» ягнёнок, у других – по два ягнёнка, двойняшки. Их распределяют в отдельный загон, по две-три матки. А у маток-рекордсменок на свет появляются по три малыша. И всех их – одинцовых, двойняшек, тройняшек – следует содержать отдельно, так как у каждого сакмана – свой режим содержания, ухода и кормления.
Устав от импровизированного занятия по овцеводству, Жека и Сашка убежали вперёд ещё дальше, заглядывая то по одну, то по другую сторону насыпи. Вдруг разом заголосили:
– Сюда! Сюда! Тут рыбы полно!
Подошли, стали разбираться. Пацаны рассказали, что, подходя к краю дамбы, они увидели, как стая здоровенных рыб с отмели, почти от самого берега, рванула на глубину, испугавшись шагов людей. Наперебой оба стали показывать, какой гигантской величины была рыба.
Базалей только усмехнулся:
– Знакомая картина. Я тоже с непривычки орал бы благим матом, увидев более или менее приличного карася.
Мальчишки не унимались, доказывали, что одна рыбина была особенно здоровенная, что её надо непременно изловить, замерить и взвесить.
Стало ясно, что их прогулка закончилась, надо бежать назад за удочками и червями. Матвеич согласился остаться с мальчишками, а Базалей с Васькой пошли дальше, к охотникам.
Топать им оставалось не меньше километра.
– Дедушка, а кто ещё живёт в здешних местах? – поинтересовался Васька.
– Ну, про кабана ты уже слышал. Если поехать по дамбе дальше, попадём на Чёрные земли. Это заповедник такой. Там начинается зона полупустыни. Зима здесь бывает вовсе без снега, ветром всё сметает. Земля лежит чёрная. Там живут сайгаки – есть такие степные антилопы. Встречается степная лиса корсак. Из хищников нередки шакал и даже волк. А ещё – заяц-русак, слышал про такого, тёзка?
– Да, я читал про зайцев и про лис. А про шакала однажды видел документальный фильм. Я вообще рано читать научился, с пяти лет. Папин папа, дедушка Куприян, завёл кроликов и накупил разных журналов и книжек. Он подарил мне кубики с азбукой, научил складывать из них слова.
– Вот оно как! А ведь и не скажешь, что тебя так интересует зоология. Это хорошее увлечение.
Ваську понравилась похвала учёного человека.
– Васёк, а у тебя есть братья-сёстры?
– Есть. Младшая сестра Ирка. Она на тот год в первый класс пойдёт. А братьев нет. Дедушка, а ты кем тут работаешь? У тебя много овец на ферме?
– Я тут главным сакманщиком числюсь. Проще говоря – бригадиром. У меня в хозяйстве три кошары. В сезон принимаю до двух сотен маток.
– А тебе кто-нибудь помогает?
– Сейчас только приезжающие из города и из соседних станиц сакманщицы. А до недавнего времени моей арбичкой, по штату главной помощницей, была моя жена, Яна Дорофеевна. Она и за фельдшера могла – ставила прививки, делала уколы против молочницы, следила за здоровьем и овцематок, и ягнят. Могла на кухне в кошарах помочь и дома по хозяйству успевала… Повезло мне с ней. Я её из Белоруссии, из села на Гомельщине сюда привёз. Такая трудяга была! Только в одном нам не повезло – не обзавелись детьми. Не получилось.
– А где она сейчас? – любопытствовал Васятка.
– Три года назад хватил её удар, кровоизлияние в мозг. Умерла быстро, не мучилась. Царствие ей небесное… Вот мы и пришли, внучок. Ну-ка, свистни наших охотников. Умеешь?
***
Пока дед чадил цигаркой, Васька ходил поблизости, заглядывал под настилы на воде – большие снопы срезанного по осени камыша. Ему тоже хотелось увидеть крупную рыбину, вроде столетней щуки, поросшей густой шубой из водяного мха. Говорят же, что бывают такие чудовища, у которых в пасти находят огромные старинные крючки, а в желудках попадаются золотые кольца и даже бриллианты.
Один за одним стали подтягиваться к месту сбора наши охотники. Утро для них оказалось добычливым. У каждого на ремешках ягдташей висело по две-три утки, а у Николая – пять. Всего насчитали больше двух десятков.
Жадничать не стали. Отобрали три штуки на вечернюю жарёху, а остальных приберегли для делёжки с рыбаками, для дома. На том охота была завершена. Надеялись, что завтра тоже будет удача.
Базалей предложил приготовить ужин, а остальным объявил тихий час. Надо как следует отдохнуть, набраться сил на следующий день.
Он быстро оскубал птицу, осмолил на костре и стал потрошить. Запах свежей дичи привлёк Вову. Он вьюном ходил вокруг Базалея. Из одного селезня дед достал внутренности, как следует поджарил их на жестянке над открытым огнём и отдал собаке.
Вова, очевидно, знал толк в охотничьей кулинарии, пробовал угощение не торопясь. Вначале тщательно обнюхал, попробовал на язык и только потом съел, а не заглотнул, как это делают другие собаки.
Пока народ кемарил, Базалей начистил картошки, морковки, несколько головок лука и чеснока. Нарезанную крупными кусками дичь посолил, поперчил и запустил в большой чугунок с разогретым маслом. Потом положил морковку и картошку, тоже порезанную крупными – сиротскими – кусками, накрыл казан крышкой и отставил в сторону от большого огня, чтобы его фирменное блюдо томилось.
– Эх и смачна будзя качка з бульбай да солёным агурочкам[4], – сказал он по-белорусски.
Как-то незаметно стало смеркаться. Базалей сказал, что ужин сегодня состоится на ближней кошаре, поскольку в его хате всех не разместить.
– Для мальчишек я отдельно принёс кастрюльку с едой. Не люблю, когда дети с мужиками сидят за одним столом и видят, как взрослые бражничают.
– Я, пожалуй, с ними останусь, – неожиданно заявил Матвеич. – Вчера и сегодня целый день сидел на сухомятке. Что-то желудок забарахлил. Придётся попоститься. Хорошо, что я из дому травяного чая прихватил.
Дед дал команду собираться на ужин. Напомнил, чтобы приехавшие взяли свои чашки-ложки и не забыли кружки – для чая. Пеца сказал, что он сегодня на работе, а потому с рюмкой усердствовать не будет. Пашка Поплавский, зная его могучий организм, подначил:
– Так в тебя, Пеца, и стакан зайдёт, как рюмка. Хотя… каждый пьёт в свою собственную меру. Правда, никто толком не знает, какова эта мера. Смотри сам, остальным больше достанется.
Зажгли керосиновые лампы. Охотники и рыбаки расселись по лавкам вокруг длинного стола. Базалей поставил на стол переложенное в кастрюлю утиное рагу.
Фред, родом из Карабаха, многозначительно ухмыляясь, достал бутылку. Не водки. Для такого случая у него был припасён настоящий армянский «Арарат».
Базалей, завидев такой напиток, предложил Фреду справедливый товарообмен: за бутылку коньяка он ставит две бутылки отменного первача из сахарной свёклы и закусь. От обмена Фред отказался, сказал, что так у армян не принято. Коньяк он отдаёт деду в подарок.
Пашка, непонятно с чего, вдруг завёлся:
– Фред, да какой ты армянин? Рыжий, глаза серые…
– Э-э! – с чувством, подняв вверх указательный палец, возразил Фред. – Много ты в армянах разбираешься! Светловолосые, сероглазые, а иногда встречаются голубоглазые – самые чистокровные армяне, прямые потомки древних хурритов. Мамой клянусь!
Поняв, чем такой спор может закончиться, Салов напомнил, что по уставу их клуба охотников и рыболовов всех злоупотребляющих выпивох ждёт наказание. За первое замечание – выговор, а за второе – безоговорочное и необратимое отчисление из членов клуба.
Базалей мысль поддержал, но заметил, что по сегодняшнему особому случаю стопку-другую грех не принять.
Фред решил сбавить градус в общении с Пашкой:
– Паша, братка! Давай чокнемся. Ц’ыват танэм[5], будь здоров!
После очередного тоста мужиков потянуло на песню. Стали выяснять, кто какие слова помнит. Сперва хотели спеть «Вот кто-то с горочки спустился…», но песня как-то не задалась.
Николай затянул из «Весны на Заречной улице»: «Когда придёт весна, не знаю. Пройдут дожди, сойдут снега…»
Эта песня получилась уже лучше, и к концу фразы – «И здесь на этом перекрёстке с любовью встретился своей» – хор зазвучал уверенно и слаженно.
Удивлённый Вова, до этого мирно дремавший на своей подстилке у входа, сел, огляделся, не понимая, что же тут происходит. Когда песня закончилась, он хотел было продолжить дрёму, но тут заговорил Базалей:
– Была у моей Яны любимая песня, народная белорусская «Жыто жала». Вроде простые, немудрёные слова, но она её пела по-особому, душевно. Я до сих помню.
Базалей тихо запел сочным баритоном. Уже с первых слов Вова встрепенулся, поднялся с места, задрал морду вверх и… сипло, дрожа всем телом, завыл.
Все просто замерли при звуках, скорее похожих на глухой стон, чем на вой собаки.
Базалей подозвал пса, обнял его:
– И ты её помнишь, псина моя. Как же не помнить… Как же нам тяжко без неё!
На этом застолье закончилось. Со стола быстро собрали посуду, и народ пошёл спать по местам на нарах.
***
А завтра оказалось, что пророчество Золотовича было верным. Базалей повёл нескольких мужиков с собой туда, где он заранее поставил несколько ловушек, верш и вентерей[6]. Когда он сказал, что надо прихватить два-три крапивных мешка покрепче и побольше, народ подумал, что дед их попросту разыгрывает. Но Базалей настоял на своём.
И не зря.
К обеду рыбаки вернулись, в три погибели согнувшись под тяжестью богатого улова. Были там и добрячие щуки, и судаки, и красавцы-сазаны, и сом килограммов на пятнадцать, а уж серебристым, размером с ладонь взрослого мужика, карасям, полной икрой плотве и краснопёркам вообще счёта не было.
Особенно радовались мальчишки. Конечно, по их рассказам даже сом не мог идти ни в какое сравнение с той щукой, которую вчера они видели у плотины.
Видимо, дух охотника и рыбака – наследственное. Каждый с детства знает все прибаутки и розыгрыши, бытующие среди заядлых любителей охоты и рыболовецких компаний.
***
От большого обеда мужики отказались, сказав, что сыты ещё со вчерашнего ужина. Выпив чаю, начали собираться в обратный путь.
Деду оставили весь несъеденный провиант: пять булок хлеба, несколько пачек чая, кило кускового сахара, полмешка картошки, коробку макарон и три бутылки разливного постного масла.
Базалей порекомендовал пересыпать рыбе солью жабры, сложить чин чинарём, чтобы добыча по дороге не протухла.
Когда всё было уложено и упаковано, стали прощаться, обменялись рукопожатиями с гостеприимным хозяином.
Встав на передних ступеньках автобуса лицом к салону, Василий Бориславич назидательно сказал:
– Мужики, берегите пацанов своих. Шустрые, любознательные, неизбалованные, а уж фантазёры какие! Добрая нам, старикам, смена растёт. Поверьте, это вам я, дед Базалей, говорю!
[1] Государственный природный биосферный заповедник в Калмыкии.
[2] Реки: первая в Ставропольском крае, вторая в Калмыкии, Ставропольском крае и Ростовской области.
[3] Те, кто ухаживает за сакманом – стайкой овец с ягнятами одинакового возраста.
[4] «Вкусная будет утка с картошкой и солёным огурчиком».
[5] Пожелание добра (арм.), дословно: «Заберу твою боль».
[6] Рыболовные снасти-ловушки.
