Пишет под творческим псевдонимом. Настоящее имя – Ольга Евстафьева, урождённая Астафьева.
Родилась в г. Стерлитамаке (Башкирия, РФ). Окончила Казанский государственный университет.
Публиковалась в 50 альманахах. Номинант премий: «Писатель года» (2014–2017), «Русь моя» (2015–2016), «Наследие» (2015) и других. Издавалась в журналах «Бельские просторы», «Современные записки», «Серебро слов». Выпустила девять городских альманахов. В г. Торонто (Канада) изданы 13 книг автора.
Ольга Арсентьевна награждена медалями и орденами С. А. Есенина, И. А. Бунина, «Русь моя», «Великая Княгиня Ольга», «Просветители Кирилл и Мефодий» и др., обладатель Гран-при премии им. К. Д. Бальмонта, диплома конкурса «Стольный град Уфа», плакеток от «Литературной газеты» и издательства «Четыре» (Санкт-Петербург), ей также вручены благодарственные письма Всемирного Курултая башкир и Президента Республики Башкортостан, Союза писателей РБ.
Член РСП, правления БО РСП. Руководитель ЛитО «Сте-Лит» и АсЛитЮБ.
ВАСИЛЬКОВАЯ МОЯ МАМА
В глазах светло-васильковая нежность. Золотистые, с проседью, завитушки волос из-под синего платочка, повязанного под подбородком. Глубокой синевы в синий мелкий горошек платье. Это моя мама вышла на крыльцо на стук щеколды в калитке, пока я входила во дворик, занося чемодан и сумки, оставленные на уличной скамейке под тополем.
Я, студентка третьего курса Казанского университета, после комплексной месячной практики в Заполярье, Хибинах… приехала домой на короткие каникулы.
Такой я её и запомню. Улыбчивой. Летней. Ещё здоровой. Потом суровая болезнь лишит её подвижности. И я буду общаться ещё много лет с больным безвольным человеком, подсознанием и болью понимая, как она не похожа на мою любящую жизнь мамочку…
Больше года я не была на родине. Что же общего в любимых понятиях «мама» и «родина»? Когда всплывают любимые сюжеты природы, в памяти возникает образ мамы из детства… Это как единое полотно картины, на котором расцветали васильки и фиалки… хлебные колосья под ярким солнечным небом, когда мы шли хлебным с васильками полем в построенный папой новый дом. Это яркое полотно моего детства в родительском доме, нарисованное жизнью. Картины, выписанные акварелью, маслом души и пастелью, вновь проступают сквозь память времён и разлук… Первые шаги… Троичные походы в лес… душистые травы и первые ягоды, принесённые мамой из леса в ладонях её, согретые солнцем и любовью, были духмяно сладкими… А ежевика?
Безвозмездная любовь природы и матерей – вот что единит их.
Глаза её, облик, склоненную головку у печки перед Псалтирью над молитвой перед сном.
Сквозь время вглядываюсь в мамины глаза на портрете. А память рисует новые картины воспоминаний. Мне, взрослой, не удалось пожить с мамой, наговориться. В детстве мы с ней были целый день вдвоём. Она не работала на производстве. У неё был свой женский круг домашних дел.
Имя мамочки моей я не раз писала на ночном небе среди ярких звёзд… когда в далёкой Казани скучала по маме, по дому…
Тихий семейный вечер после ужина. Мы с папой слушаем, как мама читает нам сказку «Дикие лебеди»…
Или рисовала маму среди фиалок в весеннем лесу, воображением вспоминая наши семейные походы в лес… Решили по лесу погулять, грибочков поискать. Вот черёмуха, красивая и белоснежная, у края поляны. Жимолость в розовой пене, как на празднике, бересклет в пунцовых серёжках выглядывает у тропинки. Несколько шагов, и все дружно ахнули:
– Ну и синева!
Впереди, насколько только можно взглядом охватить, от неба до земли раскинулся ковёр из сине-фиолетовых цветов. Огромные глазки цветов вытягивали головки, как бы глядя изумлённо на людей.
– Какая же красота и такие душистые! – выдохнула мама.
– Эта фиалка самая лесная, самая крупная, а вид «фиалка собачья», – сказал папа. – Она и самая ароматная.
Я трогала цветы пальчиками и нюхала их, приговаривая:
– Синие мои цветы, ах какие синие!.. – и не могла подняться, очарованная красотой синевы.
Несколько цветочков сорвали, поставили в стакан с водой и отправились в обратный путь.
Брат смеялся:
– Оля, покажи язычок! Что ты там шептала цветам?
– Я им говорила: «синие мои цветы»!
Дома стаканчик с цветами брат поставил на стол и, подшучивая, сказал:
– Посмотри-ка в зеркало, Оля. Что это там в глазах? Да у тебя две фиалки!
Мама улыбнулась и покачала головой:
– Принесла из леса фиалки в глазах. Отец, посмотри на эти глаза-фиалки.
В особенно трудные минуты тосковала по дому, по детству, по маме… и всплывали картинки…
Стряхнула с лица, с рук и с платья душистую жёлтую пыльцу и вприпрыжку побежала по улице к дому. Вошла в калитку. Брат у колодца, наклонившись, пил из ведра. А когда поднял лицо, капли воды блестели на ресницах, капали с носа и со щёк.
– Ну, ты молодец, сестрёнка! – сказал Веня, уткнувшись в букет лицом, и всё лицо брата покрылось жёлтой пыльцой. – Ах, какие синие! – выдохнул он.
– Васильки – мамины цветы, дети, она ведь у нас Василиса с васильковыми глазами, – сказал папа и подал маме цветы.
Мама с улыбкой взяла цветы и вошла в дом. Васильки стояли на столе. В комнате стало празднично и уютно.
Очень трудно передать словами, что накоплено в сердце жизнью, что так безмерно дорого, то, чем я жила все годы, рассказать о маме, частью которой я являюсь, с которой одна кровь, один характер и, как говорят, похожие черты лица.
***
Маму я помню лет с трёх.
Тогда мы жили в двухкомнатной квартире необыкновенно красивого, барского Красного дома. Я, послевоенная, там родилась. Мама была уже преклонного возраста. Я была у них «поскрёбыш», так называют долгожданных детей у пожилых родителей.
Вот фото, где я на руках у мамы, полугодовалая, в платьице с большим белым кружевным воротником, средь вековых пней и деревьев. Недалеко за домом река Белая делала излучину, а вдоль реки рос лесок из черёмух, калин, ежевики, хмеля. В воскресную Троицу жители Красного дома ходили в этот прибрежный лесок на гулянья и приносили домой веточки берёз, черёмухи. На пол стелили лесные травы и украшали стены цветами – ромашками, колокольчиками, лютиками.
Я росла болезненной девочкой. Часто простужалась и подолгу болела. Помню, как мама натирала мне пятки и спину свиным топлёным салом, укутывала тёплой шалью и давала пить топлёное молоко с маслом и мёдом. Бр-р, как я это не любила!
В малом детстве я трижды тонула. Мама увидела, что я уже переодета в сухое бельё папой и лежу в постели. Из-за шока она взяла мокрые чулки и стала ими бить по одеялу со слезами, что я такая непослушная. Это от испуга, что я чуть не утонула. А мне было под одеялом тепло, щекотно и смешно. Потом ещё раз тонула, мне было лет пять. Последний, третий раз, я тонула весной. Прибрежный лёд обломился, и я на льдине поплыла из озера в большую реку. Спас меня агроном и друг семьи дядя Егор Копытов. На берегу озера всегда бывали люди: кто полоскал бельё, кто приходил к роднику за водой. Или просто среди сосен любовались природой и белыми лебедями.
На людях мама всегда ходила в платочке, потеряв в войну двух детей. Лишь дома, в саду, я видела её светлую головку непокрытой. Она заплетала особым образом две косички из девяти прядей, поочерёдно красиво вплетая, укладывала их корзиночкой. Из всех мам моих подружек, лишь моя была светленькой, с белокурыми волосами и голубыми глазами.
Такие косички и корзиночки и мне плела мамочка.
***
Как мало я знаю свою маму… Как мало помню её…
Это детские и школьные годы. Поиски своего смысла жизни, своих дорог рано нас уводят из родных пенатов. Окончив школу, поехала черпать учительскую романтику в село. Не посоветовалась с родителями. Просто поставила их в известность. На что мама тихо, как всегда, сказала: «Самовольница». Затем и вовсе, уехав учиться, после окончания университета осталась там жить.
Я покинула родные места, оставила родной дом, казалось, навсегда. И так судьбой сложилось, что попрощалась с мамой. Короткие встречи не в счёт. Я была ещё студенткой, когда маму парализовало, и девять лет мы с папой помогали ей выживать. Мне было тридцать четыре, когда её не стало. Довольно ещё легкомысленный возраст, чтобы дорожить и помнить. Всё это пришло со временем.
Наверное, можно понять и дорожить по-настоящему родителями, лишь достигнув их возраста, прожив те же страдания, с какими молодой организм незнаком и не может понять в полной мере. С большой, глубокой грустью осознаю, что маму свою, по сути-то, я и не знала. Её знала, помнила девочка-школьница. А для меня-женщины она была незнакома.
Мама не была мне подругой, не делилась тайнами. Она не стала наставницей, не успела понянчить внука. Мы не вели с ней женских разговоров, о чём говорят взрослая дочь и стареющая мать. Не успели… Сноха Лена говорила мне, что «Василиса Андреевна очень мудрая» и что она уважает маму.
Я была студенткой, и мысли мои были устремлены в будущее. Ещё не окончив географический факультет, я нацелилась поступать на журналистику. Родители не ограничивали меня ни в чём и жили для нас с братом. Казалось, все двери открыты, впереди счастье, только счастье, и его можно грести горстями, лопатами. И совсем не думалось, что родители не вечны. Да, с каждым приездом в родительский дом я замечала, что папа стал шаркать ногами, смоляные виски побелели. Мама стала молчаливее.
И как же неожиданна беда! С ней все зáмки рассыпаются, превращаясь в горстки пепла, сдуваемого ветрами перемен. А на ладонях и у глаз остаются бороздки, следы взросления, к которому мы не готовы. Как же хочется подольше нежиться под родительским крылом… Там тепло, уют, защита, любовь.
И вот то несчастье настигло меня. Пришла та беда, за которой начинается другая жизнь. Я оканчивала четвёртый курс… Был прекрасный юбилейный вечер любимого человека… Радость. Счастье. Мечты стать журналисткой. Я готовилась сдать сессию, готовилась съездить домой на каникулы и уже осенью учиться на журфаке и готовиться к защите диплома на геофаке… Это переполняло меня!
Всё оборвалось так неожиданно… Принесли телеграмму от папы: «Вылетай мама при смерти».
Маму постиг инсульт. И я запомнила её больше такой – больной и беспомощной, не способной говорить, речь отнялась. И эти девять лет борьбы с её болезнью мы и не верили, что она неизлечима. Бессонные дни и ночи, в которых неизвестно чего больше – любви или жалости.
***
Картинки из детства и юности складываются в мозаичный калейдоскоп воспоминаний.
Вот мы собираем яблоки в нашем саду… Принесли ящики, вёдра, лестницу. Мне досталась самая ответственная работа. Я, как котёнок, лазила по ещё довольно хрупким, молодым веточкам яблонь, осторожно срывала ядрёные, спелые плоды и аккуратно подавала их папе. Мама собирала с нижних веток, до которых могла дотянуться.
Шли годы, яблони подрастали. Подрастала и я. С замиранием сердца ждала, когда выйдем всей семьёй на сбор яблок. Я поднималась всё выше по деревьям, за самым нарядным, самым вкусным яблочком, и кричала:
– Мама! Лови! Это тебе, оно самое сладкое и вкусное.
А папа добавлял:
– Это сорт «Боровинка», очень душистое яблоко.
Сначала собирали нежный «Белый налив». Затем «Астраханское белое». С «Грушовки» в первый сбор выборочно собирали те яблоки, что крупнее и румянее. Вот ящики, корзины, вёдра полны прекрасных сочных первых плодов из нашего сада. Когда ж это в этих суровых местах выращивались такие яблоки!
– Труд не пропал даром, – сказал папа. – Отменный урожай!
Яблочный дух стоял по всей улице.
Яблоки красовались в вазах, на тарелках, просто россыпью лежали на скатерти. После сбора пили душистый чай с яблоками. Так любила мама. И приучила меня. Я полюбила яблочные чаи.
Скатерти мамины! Их изяществом восхищались все. Наш дом украшало кружево. Подзоры, накомодники, салфетки. Мама была рукодельница и искусница. На тумбочке стояла машинка «Зингер», подаренная родителям на свадьбу. Она выручала в годы Великой Отечественной войны и в трудные моменты. Мама всегда шила. И приучила меня. Я тоже выживала благодаря маминой машинке и спицам в тяжёлые времена. Научила мама.
Мамочка моя была улыбчивой и тихой. Больше молчала, слушая других. В семье нашей предпочитали молчание, тишину, а говорили лишь по делу. Много читали. Мама ложилась спать, а мы с папой у радио слушали оперу в «Театре у микрофона» и пили яблочный чай с печеньем и вареньем.
***
А заветные стёклышки памяти складываются в один узор.
Летом женщины и дети ходили собирать ягоды в совхозный сад. Мама ходила тоже. Упросила и я взять меня по ягоды. Мне было лет десять. В обед я упала на грядках в обморок. Меня отходили и отправили домой. Мама получила от папы выговор…
А я больше не ходила. Мама из леса для меня приносила вкуснейшую ежевику. И кустики её посадила вдоль забора, чтобы «Оля всегда могла кушать ежевику». Папа ворчал, «что эту заразу уже не выведешь из сада, и она плодоносит лишь под пологом леса».
Из гостей мама приносила конфеты, другие сладости. Сама не ела, а несла мне. А мамы подружек ничего им не приносили. Знаю и я женщин, которые балуют себя лакомствами – орешками, изюмом. Я же не могу себе этого позволить, несу своим сыночкам, не представляю, как бы я ела одна, и что бы мне сказала на это мама… Может быть, кротко улыбнулась бы в краешек платка… Но это невозможно. Я же дочь моей мамы, а значит, я такая же.
После поездки в Слакбаш[1] я заболела скарлатиной, мне шесть лет. На сорок дней меня закрыли в инфекционной больнице. Мама ежедневно приносила разные вкусности. Мама стояла под окном и плакала, я стояла у окна и тоже плакала.
И обе говорили друг другу:
– Не плачь.
– Что тебе принести? – спрашивала мама.
– Ничего не надо, сама приходи, – отвечала я.
Сколько же было этих больниц! Вот я лежу в кровати, завтра меня кладут в больницу с ревматизмом и пороком сердца. Мама сидит рядом на стуле. Плачет мама, плачу я. Вечер. Почти ночь. Папе утром на работу. Подошёл, положил руки на плечи мамы:
– Полиартрит – не полиомиелит, я тоже болел, подлечат, не плачьте, – сказал и увёл маму.
Раньше зимы были и морозные, и метельные. Мама приходила встречать меня в школу с огромной клетчатой шалью с кистями. Только одна моя мама! Мне, десятикласснице, было стыдно. Я умоляла её не приходить. Но она встречала меня уже на повороте улиц, когда подружки расходились и мне надо было идти одной. Обе с этим смирились.
Мама была тихо-упрямая до строптивости, и я от неё унаследовала эти черты: борюсь с собой, но не всегда совладаю и повторяю про себя: «Вот ведь, мама рóдная…» Я понимаю свой максимализм – мне или всё и сразу, или ничего. Это у меня от мамы. И категоричность тоже. Если человек не по душе был маме, она не общалась с ним, а тихо исключала из своего общения. Я точно такая – «мама рóдная».
Мама не любила показывать своих слёз. Уже взрослая, я видела, как украдкой она вытирала слёзы кончиком головного платка. И неожиданно заметила за собой эту же мамину привычку: плакать тихо, даже истерично тихо, и утирать слёзы уголком платка или рукавом.
…Перестроечные трудные времена. Выживаем. Перешиваю свои вещи детям. Сынишке – свою чёрную шубу на шубёнку. Приёмным – белый польский плащ на плащик и белое любимое венгерское пальто «деми» на пальтишко. Распарывая вещи, вижу на всех трёх с внутренней стороны написанную рукой мамы молитву: «Отче наш… сбереги дочку Олю…» Слёзы из глаз… по сердцу… душе… светлые, благодарные… Приходит прозрение… озарение: так вот почему всё ладилось, счастье улыбалось мне, намоленное мамиными молитвами… Я жила как у Боженьки за пазухой, пока она была жива.
Родительский дом. Как же мало дней я в нём провела с родителями! То занятия в школе, в кружках, по полгода ежегодно лежала в больницах – то почки больные, то порок сердца, то санатории, то поездки к родным летом… И вот молоденькой покинула родные пенаты… Остались лишь воспоминания со слезами на глазах и болью под ложечкой от чувства неискуплённой вины… А сколько же тихих слёз выплакала моя мамочка?
С возрастом всё чаще мыслями обращаюсь к родителям, к маме – и с благодарностью, и с виной, что не получили от меня того тепла, нежности и любви, которое я сейчас готова отдать им… Как жаль, что не могу прижать их к себе, обнять и даже поплакать, сказать заветные слова любимым. Всё раскаяние оказалось поздним… Мама моих чувств в старости не получила… А ведь мне сейчас столько же лет, сколько было ей тогда…
Воспоминания о маме – не подаренные ей цветы при жизни. Мамочка, мама, Василиса моя прекрасная! Подарить бы сейчас охапку васильков полевых! Сделать на память фото улыбки твоих васильковых лучистых глаз…
[1] Село в Белебеевском районе Республики Башкортостан.
