Живёт в Приморском крае (РФ). По образованию учитель истории.
Состоит в Российском Союзе писателей, Союзе журналистов России, в литературном клубе «Творчество и потенциал» (Санкт-Петербург), в ЛитО «Третья пятница» (Владивосток).
Изданы четыре авторских сборника прозы и поэзии. Публиковалась более чем в 100 различных сборниках и литературных журналах.
Ирина Валерьевна награждена орденом «Хранитель традиций», медалями Российского союза писателей: «Фёдор Достоевский: 200 лет», «Сергей Есенин: 125 лет», «Просветители Кирилл и Мефодий», «Святая Русь». Дважды лауреат премии «Человек слова» (2024, 2025) от издательства «Четыре» (СПб.). Лауреат региональных, всероссийских и международных литературных конкурсов, премий, фестивалей поэзии и прозы.
БОРЬКИНА ОБИДА
Ранние зимние сумерки расползлись по тихим улочкам деревни. Свежий, хрустящий снежок белым ковром застелил тропки-дорожки. Засветились яркими маячками окна в домах, и дружно запыхтели клубами дыма печные трубы.
Трудовая неделя подошла к концу, завтра – суббота, с утра загремят соседи вёдрами у колонки с водой, предстоят постирушки-убирушки, ну а вечером – банька-парилка да сало-горилка! Это неизменяемый с годами, привычный уклад провинциальной жизни: не мы его заводили, не нам его отменять!
Ведь какие особые радости есть на селе? День-деньской суета-работа, вечером привычные домашние хлопоты. Баров-ресторанов в этой глуши не водится, да если б и водились – копеечку здесь считать всегда умели! Вряд ли бы стали селяне сорить кровно заработанными деньгами, чтобы куркуль какой-то их себе в карман складывал!
В 80-х народ ещё вовсю «совковым» менталитетом руководствовался. Трудности со спиртным, да сухой закон деревенского мужика не коснулись. Ерунда всё это! Может, порой в какой избе хлеба и не хватало, да на прилавках в сельпо шаром покати, но вот чего-чего, а уж бальзама для увеселения и сугрева души при желании всегда раздобыть можно! В редкой избе фляга с брагой не стояла! Самогонный аппарат – техника, конечно, посерьёзней будет, не каждый этой роскошью обладал, но уж адреса, пароли и явки всяк без промаха знал!
По одному такому адресу в тот зимний вечер и постучали в дверь. Хозяйка – Надежда, моложавая, пышногрудая и звонкоголосая продавщица из местного сельпо, не успела ещё толком сменить вахту: только что от прилавка оторвалась и взялась было за кастрюли, а тут уже клиентура в двери барабанит.
Надежда привычным жестом задёрнула занавеску в тёмную клетушку за кухонной печью, где по полочкам располагался запас «стратегического сырья», и зычным голосом прикрикнула:
– Сейчас открою, дверь не ломайте, идиоты!
Муж её, Николай, молчком возился с дровами у печи: отсыревшие спички ломались и не хотели гореть. На стук в дверь он даже ухом не повёл – это Надькин бизнес! Его комбайн нынче на зимних каникулах, в мастерских работы почти нет. Так, собираются с мужиками иногда видимость ремонта создать, языки почесать да в картишки перекинуться. А чем ещё себя занять?.. Зима!
Надежда с силой толкнула входную дверь и рявкнула в темноту:
– Ну входите, что ли!
За дверью кто-то неуверенно шуршал снегом, слышался торопливый шёпот, какая-то возня, но внутрь так никто и не входил. Поток морозного воздуха белым паром пополз по деревянному полу, цветным лоскутным половикам, шевельнул лёгкие занавески на окнах.
– Что, ошалели там?! Заходите в дом или проваливайте к едрене фене! –рыкнула Надежда уже совсем грозно.
Снова захрустел снег, и тут в дверь ввалились два изрядно подмороженных солдатика. Шапки-ушанки завязаны наглухо, длиннополые шинельки почти до колен облеплены белым крошевом, колом стали на морозе кирзовые сапоги.
– Чего оба-то запёрлись? – возмутилась Надежда. Но, глянув ещё раз на посиневшие носы и покрытые инеем от дыхания приподнятые воротнички шинелей, смягчилась немного: – Ладно, отогрейтесь!
Гонцы за «сугревом» из расположенной на задворках села воинской части – привычное явление. Почти всех солдатиков, а уж тем более офицеров, местные жители по именам знают. Это давнее соседство никому особо не мешало, сосуществовали деревня и воинская часть тихо- мирно, разве что иногда потрясали застойную сельскую жизнь бурные любовные страсти-мордасти! Но без этого «изюма» и вовсе была бы тоска! Разборки между гражданскими и «погонами» чаще всего возникали на танцульках в местном клубе, но, как правило, до серьёзного мордобоя редко доходило. Ведь всех учили в те времена: «Народ и армия едины!»
Солдатики продолжали неуверенно переминаться у порога, переглядываясь и перешёптываясь о чём-то, явно не решаясь напрямую заговорить о цели визита.
Надежда не выдержала:
– Чего топчете половики?.. Мне ещё ужин готовить, семью кормить, у меня ребёнок малой с обеда титьку ждёт, а я тут с вами в няньки играю!
Словно услыхав про титьку, истошно заголосила в соседней комнате младшенькая, Танюшка. Год уже кулёмушке, топать начала, первые слова гулит, а всё за мамкиной титькой трясётся, от каши нос воротит! Днём, пока Надежда на работе, с ней бабка Варвара управляется с горем пополам, но на кормёжку Надежда по расписанию домой бежит, накинув замок на дверь сельпо.
Неожиданно у одного из солдатиков какое-то непонятное движение под шинелью началось, задёргалось что-то за пазухой, заёрзало и заверещало мерзко так, пискляво!
– О боже! – взмолилась Надежда. – Чего это у вас там?
– Да вот, тёть Надь, поросёночек! – еле выдавил из себя совсем оробевший служивый.
– Мать моя женщина! Да где же вы его раздобыли, черти?
– Да это всё Серёга надоумил! – толкнул локтем в бочину молчащего как рыба сослуживца его товарищ. – Мы нынче по свинарнику наряд получили, чистили там, кормили, а у наших свинок на зиму глядя столько поросят привалило! Кто их там считал?.. Ну вот мы и решили одного умыкнуть, выпить хочется. У Серёги день рождения завтра, а денег по нулям! Выручайте, тёть Надь! Махнём не глядя: вы нам пол-литра, мы вам – хрюшку!
Взвизгивание под шинелью усилилось, и между пуговиц на груди протиснулся розовый влажный пятачок,
а следом за ним показались два глаза-бусинки.
– Да вы чего, сдурели?! Какой поросёнок?.. Несите его обратно в свинарник! Ему же всего несколько дней от роду, ему мамка нужна! Какой дурак на зиму глядя поросят заводит?.. Это только у вас, вояк, там всё шиворот-навыворот. Куда я его дену?.. В сарай на снег посажу?.. Всё, никаких переговоров! Чешите в часть, балбесы!
Тут неожиданно в разговор вклинился молчащий до этого Николай:
– А ну, покажи поросёнка.
– Это ещё зачем? – заблажила Надежда. – Чего удумал, дурачина?
Но поросёнок уже хрюкал в огромных, загрубевших от работы руках хозяина. Он был такой малюсенький, розовый, беспомощный и тёпленький, что слёзы умиления накатились на глаза сентиментального Николая.
– Да куда ж они с ним сейчас?.. На проходной засветятся, загремят, как медный таз, за кражу! Дура, что ли? Пожалей пацанов, дай им бутылку, пусть идут. Только наукой вам должно быть: не тащите впредь чужое! Хреново это! За это можно было бы и по морде, ну да ладно, молодые – дурные, сам таким был.
– Ишь ты, добрый какой! Свинью он пожалел, солдатиков приласкал! А ты своей башкой пустой подумал, что дальше с ним делать будешь?! Может, своей титькой выкормишь?.. Он же совсем малой ещё, где жить будет?
– Да не ори ты, – парировал Николай, – что-нибудь придумаем!
Затем он сам вынес солдатикам поллитровку и, не выпуская поросёнка из рук, снова уселся у печи, пытаясь разжечь огонь.
Служивые от счастья, что всё срослось, утратили дар речи и рванули разом, не сговариваясь, в дверь, едва не застряв там. От них осталась только лужа растаявшего снега у порога и скомканный сапогами половичок.
С минуту в избе стояла зловещая тишина, которую прервал истошный вопль Надежды, щедро скрашенный непечатными эпитетами и другими изысканными словесными оборотами в адрес мужа. Прервал её бурный монолог голодный рёв Танюшки из соседней комнаты и истошный визг поросёнка.
Надежда, швырнув кухонное полотенце в дальний угол, ушла успокаивать ребёнка. Достав Танюшку из зарешечённой деревянной кроватки, повалилась устало на диван и ткнула своему орущему созданию грудь.
Танюшка, будучи уже вполне самостоятельным чадом, всю остальную процедуру собственного кормления осуществила необычайно ловко. Насосавшись вдоволь, отправила мамкину грудь на место, за пазуху, сползла с её коленок на пол и не совсем уверенным шагом двинулась в кухню, где кряхтел у печи отец и хрюкал поросёнок.
Танюшкиной радости не было предела! Такую игрушку она ещё не видела… Игрушка сама шевелилась, трясла ушками, вертела хвостиком и глазела на ребёнка! Танюшка, издав нечленораздельный звук восторга, вцепилась ручонками в поросячьи бока. Хрюша дико заверещал.
– Дурдом! – коротко прокомментировала ситуацию вышедшая из комнаты Надежда.
И это было только начало!
Беспомощному пятачку требовалось убежище и питание. В первые дни заботу о хрюкающем питомце взял на себя Николай. Он притащил в дом деревянную кадушку из-под квашеной капусты, помыл и почистил её добела, засыпал дно опилками и мелкой соломкой, поставил бочку в уголок за печкой и определил туда нового постояльца. Сверху бочку накрыл фланелевой Танюшкиной пелёнкой.
Поросёнок долго возился там, сопел, что-то нюхал, а потом затих. Николай тем временем разыскал в шкафу опять же дочкину бутылочку с соской. Благо, что корова в семье была своя, поэтому проблем с молоком не возникло.
Проснувшегося порося приложили к бутылочке, и он моментально заглотил резиновую соску, будто сосал её с первого дня. Процесс пошёл!
Его, как и множество других поросят мужского пола, особо не мудрствуя, назвали Борькой.
Ел Борька много и жадно, при этом его тёпленькое розовое тельце, вальяжно распластавшееся у кормящего на коленях, ежесекундно вздрагивало то ли от тихого восторга, а может, от своего, нам, двуногим, неведомого поросячьего страха. Глазки-бусинки в это время, практически не моргая, зорко и настороженно следили за окружающими.
Порося оказался на редкость шустрой и сообразительной скотинкой. Он быстро освоился и в своём домике-бочке, и на руках кормящих его людей, да и остальная территория дома стала для него прогулочной площадкой. Маленькая Танюшка настолько привязалась к своему хвостато-ушастому дружочку, что не желала без него ни играть, ни кушать.
Постепенно Борька стал в семье вторым маленьким ребёнком. Его, как и Танюшку, купали вечером у натопленной печи в отдельном тазике с детской ароматной пенкой, чистили ему уши, разрешали бегать по квартире за мячиком, со временем он даже научился вскарабкиваться на диван.
Надежда быстро смирилась с новым квартирантом, и совершенно незаметно случилось так, что стала ему вместо мамы. Борька, соответственно, проникся к ней необыкновенно трепетным свинским чувством: он просто обожал тереться своим брюшком и влажным пятачком о ноги своей хозяйки.
Как только Надежда появлялась с работы на пороге дома, навстречу ей выбегал, топоча копытцами по деревянному полу поросёнок, а следом Танюшка, раскрасневшаяся от беготни, с растрёпанными кудряшками. Девчушке долго не давалось имя Борька, поэтому она звала поросёнка просто «Хлю».
Так и подрастали дитёнок и поросёнок на молоке и бесконечной беготне по дому. Часто засыпали рядом, прижавшись друг к другу, прямо на мягком коврике у дивана.
Вскоре кормление Борьки из бутылочки стало утомительным, тогда Надежда попробовала налить ему молоко в тарелку и поставила на пол, рядом с кошачьей миской. Борька не сразу понял, чего от него хотят, тыкая пятаком в тарелку, но голод не тётка, и он сообразил.
Теперь Борька столовался рядом с кошкой Муськой и часто, увлёкшись, уплетал и свою, и кошкину пайку. Та кокетливо отходила в сторону и, умывая мордочку лапкой, хитро косила глазом на маленького обжору.
Обожал Борька, как и все свиньи, когда ему чешут за ушком или спинку: в такие моменты он заваливался на бочок, закатывал глазки и млел, тихо похрюкивая. Но верхом блаженства для дитя и порося были моменты, когда Надежда, сидя на диване перед телевизором, позволяла этой парочке забираться к ней на колени. Танюшка привычно припадала к мамкиной груди, а Борька, сунув пятачок под мышку хозяйки с другой стороны, впадал в какой-то гипнотический сон с диким храпом! Надежда и Николай едва сдерживались от смеха, умиляясь этой картине.
Так незаметно пролетели новогодние праздники. Борька набирал вес, становился всё активнее и шумнее. Гоняя мячик по комнатам, он уже иногда умудрялся сбить Танюшку с ног. Та валилась на пол кулём и громко ревела.
Скоро свин перестал вмещаться в бочку. Николай сколотил для него деревянный ящик, но и там растущему не по дням, а по часам кабанчику скоро стало тесно. Нужно учесть ещё и то, что Борька, помимо того, что много кушал, ещё и регулярно справлял свои естественные потребности, причём мог это бесцеремонно сделать в самое неподходящее время и в любом месте! Это была самая большая неприятность из всех от его пребывания в доме. И хотя его по- прежнему старались регулярно купать, уже еле впихивая в детскую ванночку, запах животного – это вам не дезодорант!
Так незаметно дожили до весны. Стаял снег, зажурчали ручьи, и проклюнулись почки на деревьях. Тут Надежда взмолилась:
– Переводи своего хряка в сарай! Сил больше нет! Слышишь, Коль?
Но при этом сама втайне мучилась переживаниями: как сможет привыкнуть к другим условиям обитания их животинка?..
И оказалось, переживала не напрасно!
Наступил день, когда Николай, заманив Борьку в ящик и накрыв его брезентом, кое-как, с помощью старшего сына, уволок повзрослевшего хряка в сарай. Там для него заботливой хозяйской рукой был приготовлен тёплый, уютный настил, кормушка и поилка.
Но Борька стараний явно не оценил! Первые несколько дней после переезда его словно подменили. Из шумного, весёлого порося он превратился в угрюмо лежащего в дальнем углу сарая ленивого бегемотика. Видимо, захлестнула свинскую душу нестерпимая тоска-обида! «За что?» – беззвучно вопрошали его грустные глаза.
Когда в сарай заходил хозяин, поросёнок просто неподвижно лежал в углу, а вот при появлении Надежды ещё и демонстративно отворачивал морду. Борька не реагировал ни на вкусную похлёбку, ни на попытки почесать ему бочок.
Так продолжалось около недели. Думали уже, что заболел свин всерьёз, может, даже сдохнет. Но оголодавшие кишки подтолкнули-таки скотинку к корытцу с едой: не притрагиваясь к пище в течение дня, за ночь он вылизывал кормушку до блеска.
Но прежний Борька словно испарился: он упорно не желал подходить к людям близко и не позволял себе никаких проявлений нежности.
Борькину обиду переживали всей семьёй: садились ужинать – вспоминали о поросе, и кусок застревал
в горле.
Но время лечит, и вскоре все проблемы утряслись.
К концу осени Борька был уже толстым, увесистым хряком, которого собранием взрослых членов семьи было решено пустить под нож. Подросшая Танюшка частенько навещала своего друга. Она была единственным человеком, которого Борька, похоже, простил, так как только из её ручонок позволял себе иногда взять кусочек хлебушка.
Приняв нелёгкое решение о дальнейшей Борькиной судьбе, Николай решительно заявил, что у него самого рука на это дело никогда не поднимется! Поэтому для осуществления задуманного Надежда пригласила кума Петровича. Петрович – первоклассный специалист в этом вопросе, особенно после ста грамм первача: сколько свинячьих тушек за свою жизнь разделал – со счёта сбился.
В назначенный день всё семейство, не сговариваясь, разбежалось кто куда: Николаю вдруг срочно понадобилось смотаться в райцентр за какими-то запчастями для трактора, у Надежды случилась необходимость провести в сельпо санитарный день, старшие дети разбрелись по друзьям, Танюшку отвели к бабке Варваре.
Короче, кум Петрович и сосед Серёга командовали вдвоём и сработали как положено! К приезду хозяев свежина уже шкворчала на сковородке, а разобранная на части тушка кабанчика была аккуратно уложена по тазикам и коробкам.
Вернувшиеся домой Надежда и Николай почему-то не находили себе места, избегали смотреть друг другу в глаза и всё как-то бестолково суетились, пытаясь чем-то себя занять.
За стол со свежиной уселись только кум с кумой и сосед Серёга. Им Борькино мясо поперёк горла не встало, особенно под рюмашку да с солёным огурчиком!
Николай молча курил, пуская клубы дыма в приоткрытую печную дверцу. Надежда с Танюшкой ушли в соседнюю комнату к телевизору. Танюшка словно почувствовала что-то своим детским сердечком: хотя ей ничего не сказали про Борьку, она была весь вечер необыкновенно тиха и грустила, сидя у матери на коленях.
Никто из семьи так и не посмел прикоснуться к ароматному жареному мясу.
А наутро Николай упросил кума забрать всё мясо себе. Тот сначала остолбенел, а потом необычайно обрадовался и, покрутив за спиной соседа пальцем у виска, гулял потом по этому поводу почти неделю, от всей души поминая Борьку…
