Цветная фотография автора: Светлана Сурикова

Светлана Сурикова

Публикуется под девичьей фамилией.

Родилась 28 февраля 1958 года в Москве – городе, с которым её связывают три поколения семьи. По образованию врач-педиатр, выпускница 2-го МОЛГМИ имени Пирогова, она много лет посвятила заботе о детях – профессионально и по-человечески.

Сегодня Светлана Петровна Пархоменко находится на заслуженном отдыхе. Она живёт за городом, среди сада и огорода, кошек и собак, в пространстве тишины, воспоминаний и неспешных размышлений. Именно здесь рождаются её рассказы, словно естественное продолжение прожитой жизни. Творчество для неё – способ слышать и сохранять детство, любовь, утраты, радость и хрупкое счастье.

Тюбетейка с хвостиком

А потом наступит темнота…

Темнота – это когда умирает свет и образуется пустота, в которой тебя нет. Именно это страшит меня больше всего. Я знаю, что это случится осенью.

Осень… Какая она? Злая, наверное…

Внешне я совсем не похож на своего прародителя – могучего, рукастого великана. По сравнению с ним я заморыш. Да ещё эта смешная тюбетейка с хвостиком, которая напрочь срослась со мной.

Я ещё очень юн, и мне любопытно узнавать жизнь. Весной на ветках дуба пел соловей. Ах, как давно это было! А недавно я подружился с его птенцами – смешными, прожорливыми комочками. Скоро они оперятся и улетят.

Я знаю, что перед пугающим мраком меня тоже ожидает полёт. Это очень страшит и одновременно волнует. Быть может, ради этого полёта я и живу?.. Это тоже должно случиться осенью.

Осень… Какая она? Для меня – загадочная.

Ожидание полёта волнует. Скоро… совсем скоро…

Достаточно нескольким каплям дождя попасть на мою незамысловатую шапочку, или одно неловкое движение ветра… и тогда…

А-а-а-а!

Ветер, незаметно подкравшись, похитил мою тюбетейку.

А я?..

Я лечу-у-у…

И этот полёт – длиною в вечность… Или всё-таки в миг?

Мягкое приземление, уютное тепло земли и тишина.

Где-то вверху, нашёптывая мне колыбельную, шелестит листвой моего отца ветер, а сорванные им листья укутывают меня от невзгод, словно ватным одеялом.

Волны сна нежно укачивают меня… Мягкая истома… Хочется спать… Всё медленнее и медленнее проносятся знакомые образы сбивающихся в стаю птиц.

Время замедляется и застывает.

А руки-ветви родителя в последний раз убаюкивающе опускаются ко мне, но с новым порывом ветра опять устремляются в бесконечность.

А потом наступает темнота. Но она уже не пугает меня, как прежде.

В проблесках ещё мерцающего света я вижу себя плечистым дубом и, засыпая, успеваю попрощаться с собой прежним – смешным, наивным, маленьким жёлудем в тюбетейке с хвостиком.

Осень…

Теперь я знаю, что ты – волшебница!

Оно

Мы с братом всегда мечтали о собаке: любой – большой или маленькой, породистой или нет, но мама и папа не разрешали.

Зато дед нашу идею поддерживал:

– У детей должен быть кто-то, о ком они будут заботиться, – убеждал он родителей.

***

– Пашка, у меня план есть! – Петька ходил по кухне, открывал шкафы и что-то искал на полках. – Только нам банка нужна.

– Какая, Петь, литровая или трёх?

– Не знаю, – задумался брат. – По телеку велели хранить деньги в банке, а в какой… не сказали.

– Петь, а зачем нам деньги? – удивился я.

– Мы накопим и сами собаку купим. Только давай сначала банку пустую найдём.

Мы побежали в подвал, где Ба хранила закрутки, вытащили пол-литровую с вишнёвым вареньем и трёхлитровую с солёными огурцами.

– Не… большую мы точно не осилим, – брат с сомнением посмотрел на огурцы.

И мы открыли варенье. Через полчаса у нас была пустая банка и целое блюдце вишнёвых косточек.

– Мы будем копить деньги и ви-зу-ли-зу-а… – Петька запутался, достал из кармана треников клочок бумаги и по слогам прочёл слово, которое хотел сказать: – Ви-зу-а-ли-зи-ро-вать.

– А это как, Петь?

– Представим собаку и попросим небо наше желание исполнить. Вот ты какую собаку хочешь?

– Я всякую любить буду, а как она выглядит, мне всё равно, – махнул я рукой.

Петька принёс лист бумаги, нарисовал на нём заднюю половину собаки с хвостом колечком и кривыми короткими лапами, а мне велел дорисовать переднюю часть. Я пририсовал морду с висячими ушами и большими глазами.

И хотя в собачьем атласе такой породы мы не нашли, собака нам очень понравилась. Мы назвали её Марусей.

С этого дня мы стали экономить. Вместо двух покупали одно мороженое, один бублик с маком, одну шоколадку – всё делили поровну, а оставшиеся деньги клали в банку.

Дед нам помогал: подарил два олимпийских рубля, после покупок в магазине отдавал сдачу, а когда монет становилось много, менял мелочь на металлические рубли.

В банку с монетами мы положили и рисунок собаки, выходили каждое утро в сад, поднимали вверх руки, смотрели на небо и представляли, что наша Маруся с нами.

К концу лета у нас было тридцать блестящих металлических рублей.

– Тридцать сребреников, – пошутил дед.

Мы почти не выпускали банку из рук, деньги пересчитывали два раза в день – утром я, вечером Петька.

Дед только качал головой и спрашивал, не спим ли мы со своей банкой в обнимку.

Его любопытство мне не понравилось.

Я очень любил деда, но мысль о том, что он может украсть наши деньги, уже проскочила, и я убедил Петьку наше сокровище на время спрятать.

С этого дня в моей голове поселилось оно.

Тихо-тихо, бочком, по стеночке, оно незаметно прокралось в мою голову, расположилось, освоилось и стало изнутри переполнять меня ненавистью.

Когда на огороде между кустами картошки мы выкопали глубокую яму и зарыли банку, оно в моей голове захохотало, и вскоре случилось страшное.

Осенью дед копал картошку, мы с Петькой собирали её в вёдра и с нетерпением ждали, когда же он откопает наш клад.

Но банку с монетами так и не нашли.

Петька сначала расстроился, потом сказал, что небо приняло наши монеты, теперь надо ждать – и махнул на пропажу рукой. Дед же только усмехнулся.

Их безразличие меня насторожило, и оно в моей голове тут же проснулось.

«Это дед, – шепнуло оно. – Украл, перепрятал и забыл».

В голове сразу застучало множество молоточков. Ненависть выплеснулась наружу.

Я схватил брата за руку и потащил на кухню. Дед чистил картошку.

– Как ты посмел украсть наши деньги? – закричал я и затопал ногами. – Немедленно верни банку!

Петька, опустив глаза, стоял рядом, молчал, но в знак согласия кивал головой.

Дед встал с табурета, вытер о фартук руки, ссутулился и, шаркая ногами, вышел. Вернулся с конвертом в руках, вынул из него деньги, положил на стол, сказал, что они наши, развернулся и ушёл в свою комнату.

Мы знали, что в этом конверте он хранил свою пенсию.

О нашей ссоре дед никому не сказал, просто перестал с нами разговаривать, лёг на кровать и отвернулся к стене.

– Это не он, – сказал Петька и заплакал.

«Ну а теперь ты понял, кто тебя предал?» – шёпотом спросило оно и громко-громко расхохоталось.

Меня вдруг стало корёжить, ломать, внутри что-то вспыхнуло, разорвалось… и оно вырвалось наружу.

Тёмная сила победила.

– Так ты, Петька, хотел на деда свалить, а сам украл наши деньги? – закричал я.

От меня шёл пар, а от щёк можно было прикуривать.

– Ты что говоришь, Пашка, ты что?! – Брат подошёл и больно ущипнул меня за кожу на животе.

«Это он, – уверенно сказало оно. – Дай ему, дай!»

И я обеими руками изо всех сил толкнул брата.

Петька отлетел к стене, стукнулся головой, упал на пол, из его носа брызнула кровь. Он обтёр нос ладонями, увидел кровь и удивился. Опираясь о пол руками, поднялся и посмотрел на меня.

– Ты что, Пашка, ты что?.. – повторил брат и заплакал.

«Ну же, дай ему ещё, дай! – оно внутри моей головы подначивало и злобно-радостно хохотало. – Он один во всём виноват, он гадкий и подлый, он вор, а ты хороший, хороший, дай ему по носу, ну же…»

Я больше не мог себя сдерживать: сжал руки в кулаки, подошёл к стене, рядом с которой стоял брат. Он смотрел на меня глазами, полными ужаса. Я запрокинул голову вверх, зажмурился и со всего размаху стукнулся ею о стену.

От боли я вскрикнул, а оно охнуло и исчезло.

Размазывая по щекам кровь, слёзы и сопли, мы поплелись в комнату к деду.

Это была первая и последняя наша с братом ссора.

В воскресенье, когда дом ещё спал, я услышал, как хлопнула дверь – это Ба пошла к заутрене. Я разбудил брата, мы оделись и побежали за ней вдогонку; в храме поставили свечи Николаю Угоднику, попросили о здоровье Павла Петровича, нашего любимого деда, и прощения за свой поступок.

Возле калитки нас поджидал дед, а у его ног сидела… собака! Дед сказал, что её привезли с собой горожане, а уезжая, бросили.

Она не была похожа на ту, нарисованную, но мы с Петькой сразу узнали в ней нашу Марусю.

***

Спустя годы на майские праздники мы с Петькой приехали к деду, чтобы отметить первую полученную зарплату, привезли торт и шампанское.

День выдался тёплый. Дед сидел на крыльце, а Маруся, положив голову на его обрезанные по щиколотку валенки, щурилась на солнце подслеповатыми глазами.

Дед вручил нам лопаты, прикрикнул командным голосом и велел копать огород под картошку.

– Ну что, брателло, покажем, на что мы способны? – подмигнул я Петьке, поплевал на ладони и начал копать землю.

Вскоре лопата упёрлась во что-то твёрдое. Я посильнее навалился на черенок, копнул поглубже и подбросил ком земли вверх.

Вместе с осколками стекла наши «тридцать сребреников» брызгами разлетелись по земле в разные стороны.

***

Свою первую зарплату мы с братом отвезли в собачий приют, а Маруся прожила с нами семнадцать счастливых лет.